День был ужасен, я провела его в бреду, каждый новый приклад камней вызывал ужас и боль, но постепенно она утихала, и я засыпала тяжелым сном до следующей процедуры. Лежала вся мокрая, то ли от пота, то ли от молока, которое истекало из меня. Фил, надо сказать, аккуратно выполнял все, что требовалось, и кормил ребенка смесью из бутылочки.
В третьем часу ночи процедуры закончились, и Фил очередной раз подложил под меня сухую простыню. Температура спала, мучила жажда, а слабость не позволяла поднять голову от подушки. Наутро температура оказалась пониженной, я встала, меня шатало из стороны в сторону. Фил побежал на молочную кухню, потом на работу, а я осталась с малышом. Грудь у меня была мягкая, обычная грудь, только трогать ее было неприятно, чуть сочилось молоко, и майка возле сосков была мокрой.
Вечером зашла Шушан. Она осталась довольна моим преображением и Филом, который пришел с работы и занялся стиркой. Она называла его, как и всех, на «ты», а Фил обращался к ней с почтением.
– Что это были за камни? – спросил он. – Для этой цели годится любая галька?
– Совсем не любая, – строго сказала Шушан. – Если бы любая, с маститом справлялись бы на раз. А эти камни особенные, специальные, и есть они только в одной реке – божественной Аракс, и только в одном месте ее течения.
– А почему Аракс – божественная?
– Потому что, – Шушан помедлила, будто собиралась открыть тайну, и наконец решилась: – она вытекает оттуда, где в ветхозаветные времена находился рай. Так говорят.
Фил потом сказал:
– С Шушан Акоповной нам крупно повезло.
Я понимала, что она меня спасла.
Спина меня достала, время от времени при неловком движении в позвоночнике стреляло электричеством, и после этого я долго не могла пошевелиться. Ребенка требовалось кормить через три-четыре часа. Проблемой было вынуть его из кроватки, поэтому я садилась рядом на стул, держала над ним бутылочку, а он сосал.
Продмаги после того, как отпустили цены, не торопились открыться. В тех, что работали, шла переоценка товара, и новые цены вызывали изумление своей непомерностью. В ожидании открытия магазинов выстраивались очереди, а работали они по нескольку часов, потом товар раскупали, на том и кончалось. Кто успел – тот и съел. Хлеб подорожал. На Дворцовой собрались старики с лозунгами: «Нет второй блокаде!» «Долой повышение цен!» По радио сказали, что дополнительно открыли девять магазинов, куда должны завезти мясо, но его не завозили, ветеринарная проверка не пропустила. Мы питались макаронами и супом из бульонных кубиков. Мать по телефону пыталась учить меня делать капустные котлеты.
– А из лебеды?
– Из чего?
– Котлеты из лебеды. И крапивы. Не поделишься рецептом? Это из бабушкиного блокадного репертуара?
– Если у тебя есть возможность готовить из телятины – я умолкаю. – Обиделась. – А рецепт я прочла в «Вечернем Петербурге».
Возможности готовить из телятины не было, но возиться с капустными котлетами – некогда. И ладно, не до кулинарных изысков.
Фил разрывался между работой и домом. Каждое его утро начиналось с пробежки в детскую молочную кухню. Молоко и кефир давали в рожках, заткнутых ватой, их нужно было мыть и утром приносить обратно. Горло у бутылочки узкое. Тонких ершиков ни у кого не было, и женщины в очереди посоветовали Филу засовывать внутрь клочки бумаги и трясти, чтобы отмыть стенки. Но мама сказала, чтобы я постригла наш большой ершик, то есть сделала из него тонкий. Я постригла. Еще Фил ходил в магазины, но он был не способен достать ничего путного. В универе у него начались экзамены, оттуда постоянно трезвонили, потому что он опаздывал на консультации. Но больше всего Фила доставал ор. Ребенок был не в меру голосист.
С гулянием – неразрешимая проблема: коляска в лифт не лезла, а таскать ее по лестнице – мука. Оставить в подъезде – уведут, у соседей велосипед увели. Здорово было бы держать коляску с ребенком на балконе, но балкон у Фила в комнате заклеен, иначе оттуда сильно дует. Поэтому я распахивала в своей комнате окно и ставила под ним коляску, ощущая себя эсэсовкой Барбарой из «Семнадцати мгновений весны». Мне хотелось кричать, выть. Иногда я погружалась в странное состояние, будто была кем-то вроде рыбы и плавала в воздухе, как в воде, и звуки удалялись, удалялись… Я по-прежнему мучилась вопросом, люблю ли я мальчика. Похоже, у меня вообще никаких чувств не было, а желание одно – спать и плакать. В общем и целом это походило на рассказ Антон Палыча «Спать хочется».
С мамой говорила по телефону каждый день. Она постоянно спрашивала о ребенке:
– Как он? Как?
– Ничего, – говорю, – нормально, находится в переходной стадии от утробного к ангельскому виду.
Возмутилась.
– Наверное, ты считаешь, что это смешно, а это цинично и по отношению к ребенку оскорбительно.
Мой ребенок, как хочу, так и выражаюсь. А мальчик и вправду стал намного симпатичнее, чем прежде: налился, побелел, пупсик, да и только.
