Мимо помойки проходит Кисундра, старая тощая тетка из второго подъезда, кормилица бездомных кошек. Когда-то она покупала дешевую рыбу, варила густую похлебку и носила ее кошкам в жестяном ведерке. Чем кормит теперь – не знаю, она пенсионерка, к тому же раньше у нее был муж, но он умер в прошлом году, а детей, похоже, нет.
Недавно приехали живодеры на отлов кошек, у них была клетка, а в ней тряпка, по-видимому, пропитанная валерианкой. И кошки стали подтягиваться, и не просто подтягиваться, одна шагнула в клетку, и дверка захлопнулась. Клетку поменяли на пустую, вторая кошка долго подбиралась, а вблизи клетки легла на пузо и ползла так, словно изо всех сил сопротивлялась, а ее затягивало магнитом.
Я не выдержала, с живодерами связываться побоялась, да и бесполезно, помчалась к Кисундре. Она тут же накинула пальто, схватила ведро, мы спустились и направились к помойке, где отлавливали кошек. Кисундра погремела ложкой о ведерко, и к ней отовсюду побежали кошки, их и видно не было, будто из-под земли повылезали. И тогда она повернула на улицу, а оттуда в парк, и за ней, как за крысоловом из знаменитой легенды, тянулась цепочка кошек. Живодеры что-то орали вслед, но сделать ничего не смогли. Подождали и уехали.
Фил приходил с работы поздно. Мне кажется, его и не влекло домой, зато он стал регулярно приглашать меня в постель. Это меня ободряло в том смысле, что я ему нужна, он меня хочет. Говорить, что все это между нами происходило с чувством, с толком, с расстановкой, не приходилось. За день я выматывалась, Фил тоже уставал. Я бы даже предпочла просто полежать, обнявшись, в этом было бы больше близости, но мы делали свое дело, обменивались дежурными поцелуями, и я шла к себе, потому что спала рядом с детской кроваткой.
Однажды Фил позвонил мне из универа и сказал, что ему нужно к завтрашнему дню написать доклад, поэтому он поработает и переночует у себя, а к нам приедет завтра после работы. Это было разумное решение: пусть поработает и отдохнет, и я отдохну. Нам всем будет легче. И точно. Теперь он иногда ночевал у себя, в такие вечера ничто мне не мешало смотреть очередные серии «Санта-Барбары». Я погружалась в страсти, радости и горести Иден, Круза, СиСи, Софии, Мэйсона… Выдуманный мир был интереснее реального.
Мы решили в год отдать Митьку в ясли, чтобы я пошла работать. Детей рождалось мало, школы, садики и ясли закрывали, а в оставшихся мест не хватало. Для записи в школу родители становились в очередь с ночи, а заявление в садик и ясли писали загодя. Я написала заявление, но меня предупредили: не факт, что Митькина очередь дойдет, когда ему исполнится год. Наверное, подавать заявление нужно было, едва забеременев.
Мама по-прежнему разрывалась между домом и работой. Раза два в неделю заглядывала. Позвонит, спросит: «Корш дома?» Если нет – ко мне. На минуту. Посмотрит на Митьку и бегом на метро. У Викентия сдвигов не было. Каждый месяц его должна была освидетельствовать комиссия, чтобы проверить, поправляется ли он, от этого зависел больничный лист, а он ни хрена не поправлялся. Теперь неумолимо приближалась самая страшная комиссия – МСЭ, она должна была решить, есть ли благоприятный прогноз, а если нет – переводить на инвалидность. С деньгами тогда будет хана.
Вот интересно, если бы вернуть утро после дня моего восемнадцатилетия, ушла бы мама к Викентию или разобрала бы сумки, и привет-салют, семейная жизнь?
– Он хоть понимает что-нибудь? – спрашиваю о Викентии.
Смотрит на меня укоризненно.
Упрямство фантастическое. Твердит, как попугай: «Я подниму его на ноги!» Она лечит его, кормит протертой пищей, борется с пролежнями. Она будет биться до последнего. А что такое это последнее? Иногда у меня вспыхивает такая злость: вместо того, чтобы посвящать жизнь паралитику, помогала бы лучше с ребенком! Понимаю, что это неправильные мысли. Это от бессилья. Бедная мама. Я не похожа на нее, мне хочется, чтобы меня пожалели, а ей этого не нужно, пожалей ее – рассердится. Она не жалуется, а ведь ее положение по сравнению с моим – полное дерьмо. Откуда она берет силы? Вот загадка.
Мать всматривается в Митьку и говорит:
– Смотри-ка, а он сероглазый. – И с чувством: – Очень красивый ребенок. – А через какое-то время. – Он похож на меня.
Вслух я не говорю, но мне тоже кажется, что ребенок красивый. И похож он на своего отца, потому и красивый.
– Агу, агу… – разговаривает с ним мама, а он – ноль внимания, фунт презрения.
Развелось очень много домашних породистых собак, из них изрядное количество бойцовских. Особенно страшные и противные – бультерьеры, собаки-убийцы. Кто-то надевает на них намордники – жесткие стаканы из проволоки, а кто-то водит без намордника. Чем больше нищают люди, тем больше в городе появляется дорогостоящих собак. Потом, правда, некоторых выбрасывают на улицу, и они бегают стаями. Такие стаи очень опасны, и в парке они есть, но обитают в глубине, мы гуляем недалеко от дома. Фил хотел купить мне газовый баллончик, чтобы я могла в случае чего защититься, но нам сказали, что он не действует на собак и пьяных.
