Что я еще видела в этот день? Очень красивые трутовики – полочками и рюмочками. Голубой неопознанный гриб на извилистой ножке. Гнездо какой-то небольшой птички. Куст боярышника, полный красными ягодами, и кусты шиповника, обсыпанные оранжевыми плодами. А еще улыбку льва. На лестнице дворца, за забором, лежали мраморные львы с дурашливо-смешливыми рожами.
В дополнение ко всему я нашла свежую ветку пихты, наверное, отломленную ветром, и прихватила другую, покрытую серебряным лишайником. Я собиралась сотворить икебану, чем не занималась уже год или больше.
Воздух налился нежной голубизной, пора было ехать в ясли за Митькой. Мне казалось, что шуваловский воздух возродил меня. Черная полоса прошла, теперь все изменится и пойдет к лучшему. Завтра я отправлюсь в Центр занятости и встану на учет, может, мне и работу найдут, но сама я тоже буду искать. А сегодня приготовлю отличный грибной ужин.
Ужин я приготовила, но Фил поехал ночевать на Техноложку, чтобы спокойно подготовиться к семинару. А в Центр занятости на следующий день я не пошла, потому что Митька заболел ОРЗ.
Десять дней я лечила Митьку, его выписали в ясли, там он пробыл несколько дней, заболел скарлатиной, и его забрали в больницу. Мне разрешили с ним находиться с девяти утра до восьми вечера. В палате было четыре ребенка, и дежурили, кроме меня, две мамаши. Один из малышей, полуторагодовалый Гоша-отказник с вялым сморщенным личиком, находился на попечении медсестры. Попечительство было формальным, и я стала менять ему подгузники, подмывать над раковиной и кормить домашней едой. Мальчик в основном лежал, молчал или плакал, но очень скоро стал вставать, опираясь на стенку кроватки, а через неделю заговорил. Дети кричали «мама», и он сказал «мама». Это относилось ко мне. И личико у него разгладилось, и сам он стал активнее, а когда я приходила утром, ручки ко мне тянул. Гоша-отказник попал в больницу давно, поправился и был не заразен, но его никак не могли никуда пристроить, он так и мотался по больницам со дня рождения.
Как раз перед Митькиным поступлением в больницу в палате умер мальчик. Узнала я об этом случайно, до того времени мамаши помалкивали, а уж когда я заподозрила, что ребенок умер на кровати, куда положили Митьку, и крепко пристала к ним, сознались, да, на этой. Я ушла в ахун, помчалась в истерике по врачам, но они были тверды, как истуканы. Митька лежит на чистом матрасе и белье, все кругом продезинфицировано, сама кровать обработана, и нечего волну гнать, потому что другой палаты со скарлатиной у них нет, к ветряночникам его положить нельзя, а мои предрассудки и предубеждения глупы. Глупы или нет, но они были! И каждое утро я мчалась в больницу ни жива ни мертва, а в голове билось: жив ли мой ребенок, не случилось ли с ним чего? Мне говорили, что покойный мальчик был запущенный, из неблагополучной семьи, у него, кроме скарлатины, были другие заболевания, а у Митьки легкая форма. Умом я все понимала, а сердце было неспокойно.
Я очень уставала. Просыпалась в шесть, готовила еду, затем долгая дорога в больницу, дежурство, дорога домой и магазины, еще много мелочей и постоянно ноющая спина, которая не выдерживала такой нагрузки. Сначала Фил пытался мне помочь, но без его помощи было даже лучше. Дни слились в одну серую ленту. Я делала то, что требовалось, а потом сидела над Митькой с отказником-Гошей, который спал у меня на коленях, как котенок.
И вдруг объявили карантин, и мамаш перестали пускать к детям. Два дня я носила передачи для Митьки и Гоши и потихоньку сходила с ума, пока не встретилась с лечащим врачом. Она сказала, что дела у Митьки идут хорошо, только аллергия зверствует, но к скарлатине это отношения не имеет. А потом она неожиданно сказала:
– Советую вам забрать ребенка домой. Я знаю, что говорю. Я бы сама так сделала.
Какое облегчение я испытала!
– А как же лечение?
– Вызовите участкового врача.
– А мне отдадут Митьку?
– Идите к завотделением, напишите заявление, что берете ребенка под свою ответственность. И я вас прошу, как бы вы ни поступили, не говорите, что я дала вам этот совет.
Завотделением, похоже, отговаривала меня для проформы, попросила написать заявление на имя главврача и на всякий случай предупредила, что я поступаю опрометчиво.
Щеки Митьки пылали свекольным цветом, сыпь от скарлатины сошла, он был в аллергической сыпи, чесался и поносил. А я была счастлива, что он дома, со мной. Ведь дома и стены лечат. Меня только мучило воспоминание о Гоше-отказнике. Если бы я была настоящим человеком, я бы его усыновила. Значит, настоящим человеком я не была, к тому же зависело это не только от меня, я не была самостоятельной.
Участковая, которую я вызвала к Митьке, опять выдала все, что обо мне думает:
– Нужна большая самоуверенность, чтобы забирать ребенка без официальной выписки, – заявила она, а напоследок сообщила: – У мальчика госпитализм. – И объяснила, что это такое: – Психическое и физическое нарушение. Бывает от невнимания к ребенку.
