Осенью сообщили, что есть место в яслях. И хотя мы собирались держать Митьку до года дома, отказываться от яслей нам не советовали, иначе опять поставили бы в конец очереди. К тому же в квартире был колотун, еще не дали тепла, а в яслях наверняка топили. И мы отправилась в детскую поликлинику за справкой.
Врачиха была молодая и недоброжелательная, мамаши в очереди чихвостили ее от души. Митька на приеме скандалил, к себе не подпускал, и врачиха выдала мне по первое число. Она сама впала в истерику и заявила, что, каковы родители, таков и ребенок. Хотя в смысле хулиганства лично я никак себя не проявляла.
В конце концов справку я получила и на другое утро повезла Митьку в ясли. Думала, будет вопить при расставании. Ничего подобного. Я понадеялась, что здесь ему понравится, он найдет свое счастье, а вместе с ним и я. В яслях и в самом деле тепло, а у нас еще неизвестно, когда починят кочегарку. По всему городу с отоплением непорядок, в Ботаническом, передавали по телику, лопнули трубы в тропической оранжерее, пальмы и прочие редкости на краю гибели, а ведь эту коллекцию сохранили в блокаду.
В яслях Митька вел себя хорошо, поорал, как положено, но там к этому привыкли, а в остальном нормально: сидел в кроватке, спал и дал себя покормить. Очень надеюсь, что голодным он не остался. Я принесла список, какие продукты он не переносит, хотя проще было бы написать, что переносит. Конечно, плохо, что он еще не ходит и сам не ест.
На другой день собралась встать на учет в Центре занятости, где подыскивают работу, а если не находят, платят пособие по безработице. Пособие смехотворное, равно минимальной зарплате. Но и то деньги. Осенью цены опять подскочили.
Из дома я вышла с деловым настроем, села в автобус, но остановку свою почему-то проехала и сошла только возле Шуваловского парка. Это тоже парк моего детства. По дороге к дворцу и церкви мы с Танькой ходили сто раз, собирали в весеннем болотце яично-желтую калужницу, а на холмах ветреницу, сидели, прижавшись спиной к нагретой солнцем стене церкви, а в соседнем с нею пруду ловили головастиков. Когда сбегали с уроков, часто приезжали сюда.
Церковь из желтого известняка – руина руиной. Когда-то ее венчал кружевной металлический шпиль, я видела на картинках, какой красивой была эта церковь в старые времена. Теперь ее реставрировали, но рабочих не было, никого не было вокруг. Земля, укрытая синевато-коричневой листвой, чуть присыпанная в тени снежной крупкой, издавала запах холодной свежести. Пруды, особенно маленькие, окруженные старыми лохматыми елями, тронутые тонкой корочкой льда с воздушными пузырями, ни в какое другое время года не бывают так живописны. И стояла особая тишина, какая случается только осенью, в начале ноября, когда одинокий крик ворон кажется гулким и далеким, словно отдается от стен и купола небесного храма.
Сколько романтических фантазий рождали у нас с Танькой эти места. Склеп в склоне церковной горы, разграбленный и разваленный, вход в него, обрамленный поржавевшей металлической аркой. Когда-то здесь был похоронен Адольф Палье, муж графини Шуваловой, об их любви нам рассказывала Совушка.
Я шла по знакомому маршруту и была совершенно счастлива. Сюда мы с мамой обычно ходили на зимнюю грибалку, здесь была наша личная плантация зимних опят. Личная, потому что никто эти грибы не знает и не собирает, а водятся они на мертвых лиственных деревьях, только не на тех, где растут осенние опята, не на ольхе и березе, а на дубах, липах, кленах. Первая остановка – возле огромного дуба. Частично его выразительное тело было отполированным, словно из слоновой кости, а там, где осталась кора, грибы зарождались под ней и вылезали на свет большими тесными стаями, блестящими желто-кирпичными скоплениями круглых головок на паутинно-тонких черных ножках, похожих на поганочьи.
У меня с собой сумка для продуктов, туда я стала собирать опята. Обходя большие сухостоины, направилась через участок леса со старыми, накренившимися в разные стороны деревьями, с одной стороны покрытыми кислотно-зеленым мхом, там тоже были перспективные грибные места. За ними, через дорогу, два прудика и Дом с привидением – большой, деревянный, в старом английском вкусе, с причудливой фигурной кровлей, башенками, балкончиками, резными карнизами. Вообще-то он назывался Желтой дачей, но краска с него давно сошла, о привидении мы тоже ни от кого ничего не слышали, но этот дом, как никакой другой, заслужил иметь свое приведение.
Желтая дача, или Дом с привидениями, грозил развалиться от ветхости, но был обитаем. Во дворе поднимались голубоватые струйки дыма от прогоревшего костровища, из будки вышла собака, дежурно полаяла и удалилась. В одном из окон второго этажа светился огонек лампочки. А под ногами, на блекло-бежевой дубовой листве лежали зеленые, с черными пятнышками, мелкие яблоки, насыпавшиеся с необобранного дерева за забором.
