Неужели на Митьку так повлияло то время, что меня не было с ним? Я и сама заметила, что он постоянно становится на четвереньки и раскачивается туда-сюда. И Гоша-отказник так делал. Но главное, все то, что Митька приобрел до больницы, он растерял: перестал интересоваться кубиками, «норкой», музыкой и книжками, стоял на четвереньках и мотался взад-вперед. Я впала в панику. Мама успокаивала: все образуется, все вернется, главное, терпение. Но больше всего меня беспокоило, что Митька не говорит. Мамаши хвастались, что их дети произносят: «мама», «дай» и даже «хочу есть». Отказник называл меня «мамой», а мой собственный ребенок молчал как рыба.
– Он и до больницы не был говоруном, – напомнила мама.
А врачиха неожиданно и громко хлопнула у Митьки над ухом в ладоши, так что его передернуло, и он дико завыл.
– Он не глухой и не немой, – заключила она. – Просто вы с ним мало разговариваете.
Это я с ним мало разговариваю?
Разумеется, после больницы уже не было речи о яслях. По-крайней мере, еще год решили этот вопрос не поднимать.
В день рождения Митьки и Фила над Петербургом объявился светящийся шар. Очевидцев много. Я не видела. Фил в инопланетян не верит. Я тоже.
Снег валом валит. Его никто не убирает. «Снегопад, снегопад, не мети мне на косы…» – поет мама, как всегда, не в ту степь, зато с подъемом. Я подумала, может быть, Митькино постоянное нытье – пение, может, он в бабушку?
Викентий заговорил. Хотя «заговорил» – сильное слово. Мама сказала, пока это тот «птичий язык», на котором разговаривают дети. Я была бы счастлива, если бы Митька на любом, хоть на лошадином, слово сказал. Викентий сам еще не ест, но ложку пытается держать. Митька тоже держит ложку и не отдает, но в рот не попадает.
Цены дикие. Елка – сто рублей метр. Можно купить елку из Австралии, но на эти деньги наша семья проживет месяца полтора. Можно на елке сэкономить, но пусть она будет, ведь по-настоящему это первая Митькина елка, и мы не знаем, что у него в башке отложится, что он запомнит.
Говорили с Филом о ранних детских воспоминаниях. Он помнит себя чуть не с младенческого возраста. Фил считает, что в таких ранних воспоминаниях нет ничего исключительного, Лев Толстой, например, помнил отдельные эпизоды раннего детства. Как няня его в ванночке мыла…
– Я тебе сейчас прочту, как он об этом пишет.
Фил ищет на стеллаже книгу, находит, но я отнимаю ее, памятуя акул в каналах Венеции.
Тут все без обмана. И кроме эпизода с ванночкой есть и другой, как Лев Николаевич младенцем лежит запеленатый и рвется, хочет освободиться.
Над младенцем стоят двое, им кажется, что он должен быть спеленат, а младенцу, которому предстоит стать великим русским писателем, так не кажется. Он кричит еще громче, он заливается криком,
Вот оно как. Толстой, пострадавший от пеленания, точно не стал бы последователем Спока и инков.
В общем, ранние воспоминания, конечно же, существуют. Запомнит Митька елку или нет, она должна быть. Купила я ее очень дешево, на Удельной, недалеко от вокзала. Милиция вылавливает продавцов контрабандных елок, но они приноровились выбрасывать их из электричек, не доезжая до станции, и там же торговать. Зато от шампанского, я считала, можно отказаться. Бутылка стоит от девятисот рублей до двух тысяч. У нас на подъезде повесили объявление: «Сеанс от облысения. Две тысячи». Елы-палы! И ведь кто-то пойдет на этот сеанс, а я жалею деньги на шампанское. Надо купить, которое подешевле.
На встречу с годом Петуха рекомендуют надеть желтое, зеленое, белое, но ни в коем случае красное или черное. Фил принес шампанское, похоже, не дешевое, хватило бы на сеанс от облысения. Подарил мне кнопочный телефон с трубкой, которая не была связана с аппаратом, и можно было разговаривать, стоя у плиты, разгуливая по квартире и даже сидя на унитазе. Вещь, конечно, хорошая, но не обязательная. Купил бы лучше фотик – «мыльницу», потому что ребенка нужно фотографировать. Я беру фотик у соседей каждый месяц, отщелкиваю пленку и отдаю на проявку и печать. Им не жалко, но все-таки хорошо бы иметь свой.
Тридцать первое декабря. Митька спит. За окном мокрый снег. У Фила появилась морщина возле рта, которая придает ему неприятное жесткое и страдальческое выражение. И кажется, волосы у него поредели и отодвинулись со лба. Не кажется, а точно. И мне становится его ужасно жалко, ведь именно я загнала Фила в семейный капкан. Я обнимаю его, целую и глажу по голове, а он решает, что это приглашение в постель и, благодушно посмеиваясь, говорит:
– Ну что ты, подожди, сейчас будет новогоднее обращение Ельцина…
Я приготовила курицу-табака, точнее, ножки Буша-табака. Говорят, эти американские ножки – армейский запас, у которого вышел срок годности.
