Только однажды отсутствие денег упростило нашу жизнь: когда случилась денежная реформа. Объявили, что обменять можно только тридцать пять тысяч в течение двух недель. Началась дикая паника, толкучки у сберкасс. Калерия залетела ко мне красная, как вареный рак.
– Сколько вы будете обменивать? Не обменяете мои? Второй раз не пойдешь – в паспорте ставят печать.
А у нас всего ничего. Почему не обменять? Нет проблем. Но Калерия хороша! Жалилась, что пенсия копеечная… А к вечеру того же дня вышла поправка: можно менять сто тысяч плюс бумажки по десять тысяч в неограниченном количестве.
Калерия успокоилась. Разглагольствует:
– Что такое тридцать пять тысяч? Пара приличной обуви.
Или две пары неприличной. Фил носит приличную. Я – неприличную.
Не уверена, что моя практичность в глазах Фила привлекательна. Но во всем остальном у меня еще меньше шансов считаться хорошей женой.
По-прежнему задаюсь вопросом, любит ли меня Фил? Стараюсь держать дом в порядке, готовлю еду, даже книгу кулинарную на сон грядущий читаю. Фил любит хорошую пищу, но если думает о работе, то может съесть вместо антрекота поджаренную подошву ботинка и не заметить. Супружеский долг я выполняю примерно раз в неделю, и никогда ему не отказываю. Отношусь к этой стороне жизни индифферентно, азарт, бывший до рождения ребенка, и сексуальная озабоченность во время беременности испарились. Даже «Девять с половиной недель» и «Эммануэль» меня не заводят. А ведь считается, что только после рождения ребенка женщина становится женщиной. Наверное, я смогла бы быть монахиней, если говорить о воздержании. И в этом мы с Филом похожи. Он тоже мог бы стать монахом или зимовщиком в Антарктиде. Любимая работа для него интереснее пищи и всех женщин мира.
Часто вспоминалось одно осеннее солнечное утро. Мы уже на Удельной, и все у нас прекрасно. Сидим на постели, он смотрит на меня, смотрит пристально и задумчиво и вдруг указательным пальцем медленно проводит по моему лицу: от середины лба вниз, по носу, ниже, обошел выпуклости губ, по подбородку, еще ниже, по шее, и вдруг говорит: «О господи…» С таким чувством говорит, что делается не по себе. Сдавленный голос, а интонация не понятна: то ли удивление, то ли печаль…
Навестила маму и Викентия, последний раз я видела его, когда была беременной. Картина не очень утешительная, но мама так не считает. Ей виднее.
Викентий полусидит-полулежит в подушках, попробовал изобразить улыбку, чуть приподнял руку в приветственном жесте и что-то сказал на своем птичьем языке. Мама перевела:
– Он спрашивает, как зовут жену инженера Щукина из «Двенадцати стульев».
Я обрадовалась, своеобразный юмор (или его отсутствие) ему не изменил.
– Эллочка-людоедка, – отвечаю.
Раздалось какое-то бульканье. Это он смеялся. А то, что сказал, перевела мама:
– Елена. Еленочка Щукина.
Надо же… В свою очередь спрашиваю:
– А как звали доктора Ватсона?
Его звали Джон, я узнала это из сериала про Холмса. Но Викентий явно не знает, и лицо его становится растерянным, голова трясется. Чтобы не расстраивать его, говорю:
– Я тоже не знаю. И никто не знает. Возможно, он просто доктор Ватсон, без имени.
Викентий еще что-то блекочет, а мама снова переводит:
– Он говорит, что будет соревноваться с Митькой в овладении ходьбой и речью.
Ходить-то Митька ходит. А кто заговорит раньше, неизвестно.
Я аккуратно вела альбом «Мой ребенок», куда вклеивала фотографии и отмечала всякое важное событие – когда стал держать голову, когда сел, встал, пошел, прорезался первый зуб, второй и т. д. Из всех этих событий вовремя у него только зубы появились, все остальное сильно запаздывало.
Врачиха говорила, что уже в восемь месяцев ребенок должен ходить за ручку и складывать пирамидку.
– А за хлебом в магазин он не должен ходить? – возмутился Фил. – Ребенок ничего никому не должен.
Мама успокаивала:
– Всякому овощу свое время. Девочки развиваются раньше, мальчики позже. Руки-ноги у него на месте, он не слеп, не глух, о чем ты беспокоишься, все в порядке. Придет время, пойдет и заговорит. А если ему не нравится пирамидка, это не значит, что он умственный инвалид.
Калерия вторила:
– Ничего, что отстает, зато как потом нагонит, мало не покажется.
Ходить Митька начал в год и четыре месяца. Сам вставал, держась за кресло, и бежал на цыпочках. Убегал недалеко, через несколько шагов заваливался. В этих упражнениях он не упорствовал, предпочитал передвигаться ползком и залезать в свою норку. А ползал – бегом, быстро-быстро. Он по-прежнему был не очень-то ласков, но помягчел. Часто ползком-бегом доберется до меня и ткнется в колени. Он замрет – и я замираю. Раньше он прижимался ко мне, когда пугался, а теперь – просто так, что ценно. Вообще-то у него трудный характер.
Я постоянно с ним разговаривала, а мне и говорить больше не с кем, целыми днями вдвоем. Фил иногда по неделе не заглядывал, приходил только на выходные.
