У нас был большой лист с азбукой. Каждая буква в квадрате, а под ней подпись. «А» – арбуз. И здесь же рисунок арбуза. И так далее. Я вырезала квадраты и каждый день вывешивала на стенку по букве, повторяя:
– А. – И по слогам: Ар-буз, – показывала на арбуз. Искала в книжках картинки с животными, фруктами, овощами и разными предметами, которые начинались на «а». Показывала, называла, повторяла. И все в таком духе.
Я читала ему Чуковского, Маршака и сказки Пушкина. Иногда мне казалось, он внимательно слушает, иногда смотрел в сторону, а привлечь его внимание, если он не хотел, редко удавалось.
– Где медведи на велосипеде? – спрашивала я. – Где комарики на воздушном шарике?
Если Митьке не интересно, он недоступен. Не слушать умеет классически. Глаза закроет: аудиенция закончена.
Митька был красивым ребенком, что отмечали все, даже на улице говорили: «Настоящий ангел». Личико умненькое. А вот улыбаться ему не шло, его улыбка скорее напоминала гримасу. И он будто чувствовал это, редко улыбался, был серьезен, как говаривал Фил, прямо не по летам. Выглядел смышленым. «Козу рогатую» и «ладушки» презирал. На руках сидел только у меня. Он был похож на нашего покойного кота Ваську. Такой же строптивый и самодостаточный.
Васька был красавцем, взяли его котенком, на чердаке, назвали Ватсоном, а уже вечером он стал Васькой. Растили в любви, но получился он каким-то отстраненным, был сам по себе. Смотрел своими прекрасными изумрудными глазами, а куда смотрел (в иные миры?), о чем думал – не известно. Очень приятный был котишка, если к нему не приставать, на руках не таскать. Мать говорила, что наш кот – неприкасательный и неприлагательный – в смысле, не любит, когда тискают, не приходит на колени, не спит рядом с человеком. В общем, неласковый был кот, но мы его все равно любили.
– Странный Митька, упрямый и брыкливый, – задумчиво говорит мама. – Такой хорошенький, мягонький, глазки ясные. Так хотелось бы взять его, обнять, приголубить, целовать в волосики.
– Что же ты меня в детстве не ласкала, не целовала?! – Вспоминаю свои обиды. Она смотрит на меня с укором и спрашивает:
– Откуда в тебе столько злости?
А черт его знает – откуда.
– И что это за игры такие – сидеть под столом и выглядывать из-за скатерти? – допытывается мать. – Как зверек. А взгляд умный…
Глаза у Митьки в самом деле умные, я бы сказала, всезнающие. Калерия утверждала, что он будет профессором, хотя приучить его умываться, одеваться и ходить на горшок мне не удавалось. Он не слушался, делал вид, что не слышит. Но на горшок, как я узнала, в таком возрасте многие не ходят, зато Митька сам пытался есть, держа ложку в кулаке, вымазывая себя и приводя кухню в богомерзкий вид. За едой же случился крайне неприятный эпизод.
Мама принесла от «светлановских мамаш» куклу с шелковыми волосами и стеклянными глазами, посадила рядом и говорит: «Митенька, покорми Машеньку, ты ведь добрый и заботливый мальчик». Она еще не договорила, как я увидела изменившееся лицо Митьки, его пристальный безумный взгляд, вперившийся в кукольную физиономию. Потом полетела ложка, тарелка, ребенок завалился и стал молотить воздух руками и ногами. Куклу тут же и навсегда от него убрали, но мы еще долго не могли понять, что повлекло эту странную реакцию. Я даже заподозрила, будто это что-то вроде эпилептического припадка, но наша врачиха сказала: «Это отсутствие тормозов, неуправляемость – вот что это такое».
Нечто подобное произошло чуть позже, с открыткой. Немецкая картонажная открытка изображала кота с большими глазами – выпуклыми кругляшками из прозрачной пластмассы, под которыми при покачивании открытки ходили черные «зрачки». Эти глаза привели Митьку в неистовство. Страх вызывали глаза, похожие на настоящие. Глаза-пуговицы мехового мишки его не пугали.
Когда я была маленькой, то панически боялась зеленых эмалированных кастрюль, потому что соседская девчонка на даче напугала меня, надев подобную на голову и колошматя по ней ложкой. Откуда берутся страхи, трудно разобраться. Например, Митька боится зеркал, поэтому у нас в доме только одно зеркало, в ванной. Боится пылесоса, телефонной трубки…
Игрушек у Митьки достаточно. Большую часть он игнорировал. Пирамидку, про которую талдычила врачиха, не складывал, в мячик не играл, машинами не интересовался, правда, маленькую, сидя на ковре, катал туда-сюда. Заводные игрушки его пугали. Зато он сильно усовершенствовался в выстраивании из кубиков башен и паровозиков. Книжки любил листать и подолгу пялился на страницы с таким видом, будто читает.
Больше всего Митька был привязан ко мне, на втором месте – Калерия. Маму это обижало. А что удивительного, с кем теснее ребенок связан, к тому и тянется. Чужих он вообще не терпел, а толпа ввергала его в панику, так что гуляли мы в безлюдных местах, по знакомым аллеям Удельного парка. К песочнице не подходили, с детьми он не хотел играть, бросал в них песком. Мамки с бабками шарахались от нас.
