Одинокий волк полностью

Грубиян Нода иногда отпихивал Киту в сторону, чтобы добраться до хороших частей, то есть сердца и печени. Когда это случалось, я переставал есть и затевал короткую шуточную драку с Киной, а потом возвращался «к столу» с гудящей в жилах кровью и стучащим в висках адреналином. И этого хватало, чтобы Нода отступил и делал так, как велел я.

Я научил их собственному языку: что скулеж на высоких нотах означает поощрение, а низкий тон успокаивает. Что рычат в знак предупреждения, а звук «уф-уф» предупреждает об опасности.

Но самым трудным уроком, который я должен был преподать, стал порядок важности в стае. Если стая в опасности, альфу защищают любой ценой. Всех остальных можно заменить, но, если погибнет альфа, стая, скорее всего, перестанет существовать. Поэтому я выкапывал «ямы для встреч» – глубокие дыры в земле, куда можно спрятаться от опасности в виде медведя, человека или любой другой угрозы, – и потом играл с волчатами в салочки, кусая их за ноги и за ляжки, будто преследующий хищник. Я направлял их к ямам, так они понимали, что единственный способ спастись от меня – это зарыться поглубже. Но я должен был убедиться, что они всегда впускают Киту первым. По сравнению с будущим альфой жизни Ноды и Кины были второстепенными.

И каждый раз эта мысль убивала меня. Потому что, как бы сильно я ни хотел стать волком, я всегда оставался человеком. А какой родитель выбирает одного ребенка в ущерб другому?

Циркония Нотч живет на экологической ферме так далеко на севере штата Нью-Гэмпшир, что это уже практически Канада. Мы заезжаем во двор, там пасутся козы и ламы, что несказанно радует мать, потому что можно разрешить близнецам погладить животных и скоротать время, пока я встречаюсь с адвокатом.

Мисс Нотч сказала по телефону, что сейчас редко вспоминает о своем юридическом образовании. У нее появилась новая профессия: медиум для почивших домашних животных. Пять лет назад она открыла в себе этот дар, когда посреди ночи к ней явился дух соседского лабрадора и испугал ее лаем. И действительно, дом соседей горел. Если бы Циркония не разбудила их вовремя, произошла бы катастрофа.

При входе в дом меня окутывает запах ладана. В каждой перегородке окна с двадцатью пятью крошечными стеклами стоит банка из-под желе, наполненная чем-то похожим на воду с добавлением пищевого красителя. В результате получается нечто среднее между радугой и аптекарской лавкой из «Ромео и Джульетты», как она рисовалась в моем воображении, когда я читала в десятом классе книгу. В дверном проеме висит занавеска из хрустальных бусин, но если встать под определенным углом, то видно Цирконию, сидящую с клиенткой за столом, покрытым фиолетовой кружевной скатертью и усыпанным вереском. У Цирконии длинные белые волосы, а вокруг шеи обвивается татуировка в виде лозы душистого горошка и исчезает под воротником. Пушистая безрукавка выглядит так, словно начинала свой путь на спине одной из лам во дворе. В руке женщина держит веревочную собачью игрушку для жевания.

– Нибблс передает, что она не хотела пачкать новый ковер, – говорит Циркония; ее глаза закрыты, тело слегка покачивается. – И что сейчас она с вашей бабушкой Джейн…

– Джун? – переспрашивает посетительница.

– Да. Иногда трудно разобрать имена в лае.

– Вы можете сказать, что мы скучаем по ней? Каждый день.

Циркония поджимает губы:

– Она вам не верит. Подождите… Она называет имя. – Циркония открывает глаза. – Она жалуется на суку по имени Хуанита.

– Хуанита – наш щенок чихуахуа! – ахает посетительница. – Конечно, вообще-то, она сука, но она вовсе не замена Нибблс. Никакая собака не сможет ее заменить.