– К сожалению, с точки зрения штата Нью-Гэмпшир ты все равно будешь несовершеннолетней, а несовершеннолетним не разрешается принимать решения о лечении недееспособного человека.
– Но это просто цифра. Во-первых, через три месяца мне исполнится восемнадцать. И, кроме того, я уже несколько лет забочусь о себе и об отце.
– Жаль, что закон смотрит на это иначе. Так что я могу сказать суду, чтобы помочь им закрыть глаза на юридические формальности?
– Я живу с отцом четыре года, – перечисляю я. – Мы вместе принимаем все решения. Я вожу машину. Я хожу в школу. Я сижу с детьми, чтобы заработать деньги. Я покупаю продукты и вписана в банковский счет отца. Я оплачиваю все счета, занимаюсь деловыми вопросами его программы и отвечаю на письма поклонников. Единственное, чего я не могу делать, – это голосовать.
– Ну, по правде говоря, за последние двенадцать лет и не было большого притока замечательных кандидатов. – Циркония переводит взгляд на меня. – Что насчет алкоголя?
– Ой нет! В смысле, я не пью. Но я выпила в ночь аварии.
Циркония сцепляет пальцы под подбородком:
– Сколько?
– Одну банку пива.
– Одну?
Я дергаю заусенец на большом пальце:
– Три.
Циркония поднимает брови:
– Значит, по сути, ты соврала всем. – Она взмахивает руками круговым движением. – Это круг истины. Для тебя же лучше, если с этой секунды я буду слышать только правду. Если что-то произошло не так, как ты рассказываешь, то я не хочу слышать твою версию.
– Ладно, – соглашаюсь я, наклоняя голову.
– Это две основные препоны, которые адвокат твоего брата постарается использовать против тебя, – объясняет Циркония.
– Но Эдвард тоже не годится на роль опекуна, – возражаю я. – Хотя бы из-за обвинения в убийстве.
– Которое было отменено, – отвечает Циркония, – поэтому можем считать, что его и не было.
Мы беседуем еще три часа, говорим об отце, о том, как он прожил свою жизнь, обо всех найденных мною в Интернете случаях и о людях, которые выздоровели, когда им дали второй шанс. Циркония делает заметки на бумажной салфетке из вторсырья, а когда место заканчивается – на обратной стороне старого электронного билета «Саутвест эрлайнс», найденного в кармане юбки. Она прерывается только один раз, чтобы приготовить бананово-соевые коктейли для близнецов, которые смотрят фильм в машине матери.
Наконец Циркония откладывает ручку:
– Я дам тебе домашнее задание. Навести отца и положи голову ему на грудь. Потом расскажешь, какие мысли тебя посещали в эту минуту.
Я обещаю так и сделать, хотя для меня все это звучит слишком эзотерично. Мы обсуждаем логистику слушания в четверг: куда мне приехать и где встретиться с ней. И только когда она начинает перечислять вопросы, которые собирается задать мне в суде, я внезапно понимаю, что все происходит на самом деле. Я собираюсь выступить против брата в суде в надежде добиться опекунства над отцом.
Циркония внимательно наблюдает за мной.
– Ты осознала, что это реальность, – догадывается она.
– Да. – Мое сердце бешено колотится. – Можно вас кое о чем спросить?
Я боюсь озвучить вопрос, но другого выхода нет, потому что больше мне некому его задать. И она ведь сказала, что будет моим защитником, помощником, а Бог свидетель, мне очень нужна помощь. Поэтому я шепотом произношу слова, вьющиеся вокруг моего сердца и сжимающие его в самую неожиданную минуту:
– Как вы думаете, я поступаю правильно?
– Правильно, – повторяет Циркония, поворачивая слово во рту, как леденец. – Однажды я говорила с покойным мастифом. Ветеринар удивлялся, что он прожил так долго. Судя по анализам, он должен был умереть года на три раньше. Хозяйкой мастифа была одинокая маленькая старушка. Когда пес заговорил со мной с другой стороны, то пожаловался, что очень устал. Он выполнял изнурительную работу – продолжал жить для своей пожилой леди. Но он не мог позволить себе уйти, потому как знал, что оставит ее совсем одну. – Циркония смотрит на меня. – Мне кажется, ты задаешь неверный вопрос. Дело не в том, хотел бы твой отец умереть. Вопрос в том, захочет ли он покинуть этот мир, не зная, что о тебе есть кому позаботиться.
Только когда она протягивает мне салфетку, я осознаю, что по щекам текут слезы.
Когда я захожу в палату отца, первым делом вижу там Эдварда.
Долгое мгновение мы смотрим друг на друга. С одной стороны, я понимаю, что, если его выпустили из тюрьмы, он вернется сюда; с другой – я представить не могу, как у него хватило духу пройти через отделение интенсивной терапии после выкинутого фокуса. Глаза брата темнеют, и на секунду я боюсь, что он перескочит крошечное пространство и задушит меня голыми руками за все доставленные неприятности, но между нами встает мать.
– Эдвард, – говорит она, – давай сходим пообедаем, пока твоя сестра побудет наедине с отцом?
Он напряженно кивает и проходит мимо, не проронив ни слова.
