Увидев меня на больничной кровати, Мэрайя принимается рыдать. Мне даже смешно оттого, что я здесь пациент, но мне приходится передавать ей коробку с «Клинексом» и уверять, что все будет хорошо. Она протягивает фиолетового плюшевого медведя. В лапе у него воздушный шар с надписью: «ПОЗДРАВЛЯЮ!»
– В «Айпарти» закончились медведи «Выздоравливай», – шмыгая носом, говорит Мэрайя. – Господи, Кара, поверить не могу, что так вышло! Прости.
Я пожимаю плечами, вернее, пытаюсь, потому что одно плечо у меня в гипсе. Я понимаю, что она чувствует себя не менее виноватой за то, что затащила меня на вечеринку, чем я – перед отцом за то, что поехал забирать меня оттуда. Если бы не Мэрайя, я бы не очутилась в Бетлехеме; если бы не я, отец не сел бы за руль. Я даже не хотела туда идти. Мы планировали заказать пиццу и посмотреть какой-нибудь романтический фильм у Мэрайи дома. Но Мэрайя прибегла к кодексу лучших друзей «я бы сделала это для тебя». И я как дурочка согласилась.
– Ты ни в чем не виновата, – говорю я, хотя сама не верю своим словам.
Мать, не покидающая все эти дни больницу, сейчас в комнате для посетителей с близнецами и Джо. Она не стала приводить их ко мне. Боится, что после вида меня в бинтах и с синяками у близнецов начнутся кошмары, и ей не хочется взваливать дополнительные хлопоты на Джо, которому придется с ними разбираться, пока мать ночует в моей палате. От этого я чувствую себя чудовищем Франкенштейна, будто меня нужно прятать от людей.
– Твой отец… он… – спрашивает Мэрайя, не поднимая глаз.
– Тайлер, – обрываю ее я.
Она поднимает красное опухшее лицо:
– Что?
– Расскажи, что случилось.
Тайлер был основной причиной, почему мы отправились на вечеринку. Это он пригласил Мэрайю.
– Он подвез тебя до дому? Вы целовались? Он тебе писал с тех пор?
Даже для меня самой мой голос звучит как перетянутая струна. Лицо Мэрайи сморщивается, и она снова принимается плакать:
– Ты лежишь в больнице, тебе сделали серьезную операцию, твой отец вроде как в коме, и ты хочешь поговорить о парне? Это все не важно, он тут вообще ни при чем.
– Это правда, – тихо говорю я. – Но если бы я не оказалась в больнице и всего этого не случилось, мы бы говорили о Тайлере. И если мы о нем поговорим, то на пять секунд все станет как раньше.
Мэрайя вытирает рукавом нос и кивает:
– Он такой эгоист. Напился и стал рассказывать, как его бывшая девушка сделала летом операцию на груди, как он по ней сохнет.
– Сохнет? – повторяю я. – Он так и сказал?
– Мерзко, правда? – Мэрайя качает головой. – Не знаю, о чем я думала.
– О том, что он похож на Джейка Джилленхола, – напоминаю я. – По крайней мере, ты так сказала.
Мэрайя откидывается на спинку стула:
– В следующий раз, когда я решу тебя куда-нибудь вытащить ради моей несуществующей личной жизни, давай ты просто стукнешь меня поленом?
Я улыбаюсь, и я так давно этого не делала, что лицо сводит.
– Хорошо, – обещаю я.
Я слушаю, как подруга жалуется, что у учителя французского не иначе как опухоль мозга, потому что он задал выучить пять стихотворений за неделю. А Люсиль Демарс, готическую девицу, которая разговаривает только с носком, надетым на правую руку, и называет это перформансом, застукали, когда она занималась сексом с учителем на замене в кабинете музыки.
Я не рассказываю Мэрайе, что, когда впервые увидела отца, мне казалось, будто воздух вокруг затвердел и мне никогда в жизни не удастся втянуть его в легкие.
Я не говорю ей, что чувствую себя так, словно в любой момент могу разразиться слезами.
Я не говорю ей, что сегодня днем я ходила в комнату отдыха для пациентов и искала в Интернете информацию про травмы головы и нашла намного больше рассказов о людях, которые так и не пришли в себя, чем историй с хорошим концом.
Я не говорю ей, что я столько лет мечтала о возвращении брата, а сейчас хочу, чтобы он исчез. Тогда врачи, медсестры и все остальные, кто ухаживает за отцом, будут спрашивать меня, а не его.
Я не говорю ей, что мне тяжело засыпать, а если повезет и удастся задремать, просыпаюсь с криком, вспоминая аварию.
