И в особенности я не говорю ей о том, что произошло перед столкновением. И сразу же после него. Вместо этого все сорок минут, пока длится визит Мэрайи, я позволяю себе притворяться, что я все та же девушка, которой была раньше.
Я представляла себе много мгновений, которые доведется пережить вместе с братом, но которых оказалась лишена, потому что он ушел из дома. Например, как он будет допрашивать моего первого парня перед свиданием, или учить меня водить машину на пустых парковках, или купит мне упаковку пива, и мы выпьем ее под трибунами на стадионе после выпускного. Когда он уехал и родители развелись, я писала ему каждую ночь. В моей кладовке, где-то между плюшевыми зверями, с которыми я не могу расстаться, и не налезающей больше одеждой, стоит обувная коробка, доверху заполненная неотправленными письмами, потому что я не знала его адреса.
Если честно, я часто представляла нашу встречу. Я думала, что она состоится в день моей свадьбы. Эдвард появится, когда настанет пора идти к алтарю, и скажет, что никак не мог пропустить замужество младшей сестренки. Я воображала немного размытую картинку, как в фильмах на канале «Лайфтайм», и как Эдвард скажет, что я выросла еще большей красавицей, чем он представлял. Вместо этого я получила скованное приветствие над аппаратом искусственного дыхания отца. Мать сказала, что Эдвард пару раз спускался проведать меня после операции, пока я отходила от наркоза, но вполне вероятно, что она придумывает, боясь расстраивать меня.
Поэтому, когда он стоит в изножье моей кровати и разговаривает со мной, происходящее кажется абсурдным. За его спиной телевизор с выключенным звуком показывает, как участник раскручивает «Колесо Фортуны».
– Тебе больно? – спрашивает брат.
«Нет, я здесь ради изысканной кухни», – про себя отвечаю я. В телевизоре открывают гласную букву. В слове две «А».
– Бывало и хуже, – отвечаю я.
Отец часто говорил, что раненый волк не похож на себя. Он может считать тебя братом, но при этом перегрызть глотку. Когда добавляется боль, исход становится непредсказуемым. Сказав Эдварду, что мне не больно, я солгала. Хотя плечо и не болит благодаря лекарствам, морфин не действует на душевные раны.
Это единственное объяснение, которое приходит в голову, почему я каждым словом пыталась оттолкнуть его, как оружием, хотя больше всего на свете мне хотелось прижаться к нему.
– Я знаю, почему ты ушел, – заявляю я. – Мать мне все рассказала.
Меня не волнует, что он гей. Но мне всегда казалось, что уход брата окружен тайной, до которой меня не допускают. Сначала мать сказала, что Эдвард и отец крупно поссорились. Со временем я узнала, что Эдвард признался отцу в своей ориентации, а отец сказал нечто ужасное и брату пришлось уехать. Но я вот что думаю: миллионы подростков-геев признаются родителям и многие сталкиваются с эмоциональной реакцией. Из-за того что отец повел себя не идеально, Эдвард сбежал. Потом мать обвинила отца, и в итоге они развелись. Вот и вся история моей жизни в обрамлении импульсивного желания брата уйти, громко хлопнув дверью.
– Знаешь что? – говорю я. – Мне все равно, почему ты сбежал.
И я не обманываю. Мне все равно, почему Эдвард ушел. Но мне очень хочется знать, почему я не стала достаточной причиной, чтобы он остался.
Слезы подступают к глазам предательски близко. Я виню тот факт, что в больнице невозможно нормально выспаться, тебя постоянно будят, чтобы измерить давление или температуру. Я не позволю себе верить, что расстроилась из-за Эдварда. Я потратила столько усилий, чтобы запереть свои чувства за кирпичной стеной, и никогда не признаюсь, что ему удалось расшатать ее так быстро.
– Неужели ты нашел в Таиланде своего Иисуса? Или Будду? – говорю я. – Но знаешь, что я скажу тебе, Эдвард? Я тебя не прощаю. Так что вот.
Сейчас я похожа на избалованную девочку. Это он довел меня. Я еще больше ненавижу его за то, что он превратил меня в кого-то другого, чем за то, что он сидит наверху с отцом, притворяясь не тем, кто есть на самом деле.
Но Эдвард даже бровью не ведет, будто читает мои мысли с помощи некоего волшебного Розеттского камня и понимает: я говорю не то, что думаю.
– Сейчас речь идет не о нас, – терпеливо объясняет он, не выходя из себя. – У нас будет достаточно времени, чтобы разобраться в происходящем между нами. Но у папы нет этого времени.
У меня кружится голова оттого, что он наконец-то интересуется моим мнением об отце. На секунду я чувствую себя до смешного счастливой, как тогда, когда Эдвард забирал меня из школы на своей развалюхе, а моим друзьям приходилось ехать домой с мамами на намного менее крутых машинах. Брат даже разрешил дать имя его машине. Он предлагал назвать ее «Погоня», «Гадюка», «Люцифер». Как-нибудь стильно. Но я назвала ее «Генриетта».
– Кара, он не может всю оставшуюся жизнь лежать подключенным к аппаратам.
