Долго говорили въ город о казни Саида. Давно ничего подобнаго въ Янин не видали; законъ этотъ прилагался не часто, и не вс родные были такъ жестоки и требовательны, какъ мать и тетка убитаго Мустафа. Иные христіане, попроще или позле, восклицали: «Тмъ лучше! Пусть турки ржутся между собой. Съ нами они этого длать не могутъ такъ легко теперь… Державы не допустятъ… А за этотъ анаемскій родъ кто заступникъ? Разв одинъ Лесси, старичокъ». Другіе радовались, что консулы напишутъ своимъ правительствамъ объ этомъ происшествіи и во всхъ европейскихъ столицахъ будутъ знать, какіе ужасы длаются въ Турціи. Но были и такіе, которые вникали въ дло гораздо глубже и, качая головой и вздыхая, говорили печально: «Еще есть крпость духа у мусульманъ! Не правительство желало такой казни, а семья требовала приложенія закона во всей его древней строгости!.. Непріятно христіанину видть, что его враги еще такъ преданы своему суровому, кровавому закону! Увы намъ! увы!.. Мы здсь заняты нашими мелкими раздорами, въ Эллад министерство падаетъ за министерствомъ, а мусульмане все терпятъ, все переносятъ, мирятся молча со всми тягостями, и съ тми, которыя на нихъ налагаетъ правительство, пытающееся хоть для виду стать прогрессивными, и съ тми, которыхъ отъ нихъ требуетъ Коранъ».
Докторъ Коэвино, который многое понималъ такъ врно и тонко, даже и въ политик, хотя онъ ее и ненавидлъ (потому вроятно, что вс архонты, учителя и доктора наши на Восток много занимаются ею), судилъ объ этомъ дл именно такъ, какъ я сейчасъ сказалъ. Но онъ не вздыхалъ и не печалился, какъ другіе греки, согласные съ нимъ во взгляд, а восклицалъ почти радостно, на зло всмъ соотечественникамъ своимъ: «О! средніе вка! О! браво! Средніе вка! Ха-ха! ха-ха! Какая мрачная, величавая картина!.. Какая трагическая сила духа есть еще у этого племени и въ этой религіи! Деньги! 20.000 піастровъ!.. На что намъ деньги?.. Мы презираемъ ихъ, хотя мы и бдные!.. Мы жаждемъ крови!.. Мы мщенія хотимъ!.. О! что за возвышенный ужасъ!.. Архонтъ бы нашъ, учитель нашъ премудрый — не 20.000!.. О, о! Онъ 20 піастровъ взялъ бы съ радостью за умерщвленіе сына!»
Исаакидесъ, вчный революціонеръ, послалъ тотчасъ дв корреспонденціи объ этомъ въ Аины и въ Тріесть… Я читалъ ихъ (отецъ Арсеній доставалъ и запрещенныя въ Турціи газеты). Исаакидесъ постарался описать дло еще мрачне, чмъ оно было, но преднамренно оставляя кое-что въ туман… Напримръ Саидъ, вс это знали, разсерженный подставилъ товарищу ножъ: Исаакидесъ писалъ, что они
Консулы, вроятно, вс что-нибудь писали объ этомъ. На мст казни были почти вс драгоманы; я самъ мелькомъ видлъ ихъ форменныя фуражки; одинъ Бостанджи-Оглу не усплъ побывать и не узналъ даже ничего объ этомъ во-время. Г. Бакевъ былъ очень разгнванъ на него за это упущеніе, и онъ былъ правъ; вс замтили, что изъ русскаго консульства не было на мст казни ни чиновника, ни даже кавасса. Маноли-кавассъ, всегдашній мой покровитель и другъ, тотчасъ же вспомнилъ обо мн (онъ какъ-то уже усплъ узнать — всезнающій! — что я тамъ былъ) и предложилъ г. Бакеву мои услуги. Г. Бакевъ былъ очень радъ, и вечеромъ въ самый день казни Саида за мной прислали, посадили въ канцелярію и заставили все разсказать, что я видлъ, безъ прибавленія и утайки. Я разсказалъ. Г. Бакевъ сказалъ мн довольно холодно: «Merci»; а Бостанджи-Оглу тутъ же замтилъ: «Не хорошо, что ученикъ гимназіи и совсмъ посторонній мальчикъ исполняетъ вашъ долгъ!»
Бдный
Воля ли Божья была на то, или такое особое стеченіе обстоятельствъ, только отецъ мой и я, мы во всемъ и везд стояли на пути этому очень свдущему въ языкахъ и трудолюбивому, но все-таки неспособному, ничтожному и даже нсколько низкому молодому человку! Со временемъ эти отношенія приняли характеръ настоящей ненависти и явной борьбы, которая кончилась для меня полнымъ торжествомъ.
