Меня, ученика неопытнаго и застнчиваго, какая-то незримая, но сильная волна житейскаго теченія приподнимала и какъ бы приносила къ порогу русскихъ и къ русскому консульству. Еще до возвращенія отца моего и г. Благова какъ будто мн чувствовалось, что я уже теперь не просто
Первое дло мое, и сразу въ самой Порт, было вотъ какое: нужно было защитить отъ неистовой Гайдуши доктора Коэвино, и я защитилъ его… Ты дивишься? Слушай, и ты увидишь, что это сдлалось все просто и легко.
Былъ въ Янин у насъ еще другой докторъ (докторовъ у насъ хорошихъ и обученныхъ въ Европ много), по фамиліи Арванитаки. Онъ былъ уже старъ и женатъ давно на гречанк съ одного изъ дальнихъ острововъ…
Ты, какъ житель Эллады, самъ лучше меня, я думаю, знаешь, какъ много на островахъ красивыхъ женщинъ; я же скажу теб, что он гораздо оживленне и чувствительне нашихъ янинскихъ дамъ и двицъ.
Г-жа Арванитаки хотя въ то время была уже не очень молода, но еще красива, разговорчива, бойка и, какъ слышно, иногда тяготилась однообразною, тихою жизнью нашего города. Я видлъ самъ поздне не разъ, какъ она смло и много разговаривала съ Благовымъ и другими консулами, тогда какъ наши янинскія дамы, надо правду сказать, обыкновенно ограничивались во время визитовъ и при встрчахъ съ иностранцами разспросами о здоровь и погод или замчаніями о томъ, что «здсь Турція, варварство»; что «здсь прізжему изъ Европы должно показаться все нехорошо». Вс говорили почти одно и то же и очень мало разница была въ томъ, что мадамъ Бакыръ-Алмазъ говорила степенно и тихимъ голосомъ; мадамъ Несториди говорила нжно, склоняя головку на сторону, какъ милый анемонъ, а мадамъ такая-то кричала пронзительно и на весь домъ: «Туречина! Туречина! Господинъ консулъ! Туречина! Дороги у насъ дурныя, несчастныя, непроздныя…»
Вотъ и вся разница.
Мадамъ Арванитаки хотя и прожила уже около десяти лтъ въ Янин и одвалась по-янински въ очень широкое и короткое платье на огромномъ кринолин, изъ-подъ котораго были видны изрдка цвтныя турецкія шальвары, хотя носила расшитый цвтной, узенькій платочекъ, прикрпленный лишь на одной сторон головы, но и взглядъ ея былъ пламенный, и походка иная, и рчь, какъ сказать, гораздо боле смлая и занимательная, чмъ у другихъ дамъ.
Даже одна пустая вещь… У насъ есть одинъ обычай: когда на вопросъ о здоров знакомый отвтитъ, что онъ самъ нездоровъ, или жена его, или сынъ, или кто-нибудь близкій, то приличіе требуетъ сказать непремнно: «Мн это очень непріятно…» Нельзя воскликнуть: «Ахъ! Что такое? Что у васъ?.. Какое горе!.. Боже!..» Это можно, но посл, а прежде сказать надо: «мн это непріятно», хотя бы и небрежно, и улыбаясь, и холодно, изображая на лиц своемъ «что мн, братъ, до тебя за дло!» Но сказать нужно… Оно какъ-то само и не подумавъ говорится. И точно, вс янинскія дамы, всхъ классовъ общества, и богатыя, и бдныя, и безграмотныя, и въ лучшей школ обученныя говорятъ это привтствіе точно такимъ же тономъ, какимъ бы он сказали вамъ: «сегодня вторникъ, а не среда!» Только одна мадамъ Арванитаки умла придать сожалнію своему въ подобныхъ случаяхъ какую-то живую и пріятную театральность: «Боже мой! Ваша жена? Ваша жена нездорова? Почему? Чмъ? Какъ мн это непріятно! Какъ мн жаль… Поврьте! Такая молодая, милая!.. Еще недавно она какъ юный ангелъ шла по улиц!.. Что съ ней! Что съ ней!» И человку пріятно было слышать эти восклицанія даже и тогда, когда онъ могъ сомнваться въ ихъ искренности.
У мадамъ Арванитаки были дв маленькія дочери; она занималась ими; но можетъ быть ей все-таки было дома очень скучно.
