Такъ плъ Аристидъ долго, а я слушалъ его. И стало мн легче, хотя и грустно.
Я попросилъ его снова спть псню. Онъ опять заплъ, а я сталъ опять слушать.
Наконецъ мы встали. Аристидъ повеселлъ вовсе и говорилъ мн смясь:
— Пойдемъ теперь къ Джемилю. Я буду ему разсказывать, и ты увидишь, какъ онъ будетъ бояться.
Но я сказалъ:
— Ни за что теперь къ туркамъ не пойду. Далеко пусть будутъ отъ меня теперь вс турчата молодые! Пусть Господь Богъ меня спасетъ отъ нихъ…
Аристидъ назвалъ меня съ презрніемъ «несчастнымъ» и вс пять пальцевъ наложилъ на лицо: «вотъ теб вс пять на глаза твои51!» и ушелъ, а я возвратился къ отцу Арсенію.
Къ Джемилю посл этого я вовсе пересталъ ходить и кланялся ему только на улиц; но съ Аристидомъ я долго бы не нашелъ ни причины, ни охоты, ни силы прервать (такъ съ нимъ было всегда весело: такой онъ былъ занимательный, «курьезный», какъ у насъ говорятъ), если бъ онъ самъ вскор не ухалъ въ Корфу. Чрезъ недлю какую-нибудь посл казни молодого турка онъ поссорился съ однимъ изъ учителей нашихъ. Ученики подняли шумъ; больше всхъ шумлъ сынъ Куско-бея, того красавца въ грязномъ сюртук, котораго такъ ненавидлъ нашъ докторъ Коэвино; Аристидъ на этотъ разъ былъ гораздо мене виноватъ.
Но учитель, боясь оскорбить сына богача всемогущаго въ город и въ самой Порт, воскликнулъ, обращаясь къ Аристиду: «Замолчишь ли ты, негодяй, шутъ маскарадный!» и поднялъ на него книгу, которую держалъ въ рук. Боже мой! какъ сверкнули гордыя очи у моего Аристида!.. Онъ только пожалъ плечами, улыбнулся и сказалъ, приступая къ учителю: «Это ты меня-то, меня, учитель? Ты, море, не въ своемъ ум, вроятно!» Далъ ему разъ по книг, книга полетла изъ рукъ, а мой Аристидъ надлъ свою европейскую шляпу, загнулъ ее на бокъ и вышелъ съ тріумфомъ изъ школы.
Разсказалъ дома отцу; отецъ огорчился и, опасаясь, чтобъ онъ совсмъ здсь не излнился и не потерялъ головы, отправилъ его въ Корфу. Тогда еще были тамъ англичане; и былъ у нихъ одинъ дальній родственникъ англичанинъ, человкъ очень суровый и ученый. Къ нему отправилъ его отецъ.
Аристидъ, прощаясь со мной, говорилъ, пожимая плечами:
— Мн все равно!.. Что
Вотъ я что, сынъ мой любезный ты, Одиссей!
И опять шляпу на бокъ; обнялъ меня, поцловалъ и ухалъ; а я остался, и мн сначала стало безъ него гораздо скучне.
