Поднялся общій шумъ и вопль; офицеры и солдаты кричали на народъ; мальчикъ рыдалъ и кричалъ; толпа начинала ревть въ негодованіи… Но громче всхъ раздавался голосъ неистовой тетки. Офицеръ схватилъ, наконецъ, за плечо цыгана и, встряхнувъ его, грозно сказалъ ему:
— Кончай!
Цыганъ схватилъ Саида. Я не стану изображать теб ужасъ бднаго юноши. Я не могу передать теб, съ какими изступленными мольбами онъ обращался, влачась по земл, то къ самому цыгану, то къ офицерамъ… Это свыше моего умнья… Но я желалъ бы, чтобы ты вообразилъ себ весь этотъ нестерпимый ужасъ, который былъ написанъ на его лиц, почти дтскомъ… И если ты и это вообразишь, то не знаю, вообразишь ли ты, что послдовало за этимъ…
Цыганъ не умлъ убивать людей; онъ въ первый разъ въ жизни поднималъ руку съ ножомъ, и поднималъ ее изъ-за нсколькихъ золотыхъ на душу ни въ чемъ предъ нимъ неповинную…
Наконецъ одинъ изъ офицеровъ взялъ подъ руку Саида и, приподнимая его, сказалъ ему ласково:
— Дитя мое! Покорись твоей несчастной участи… Такъ Богъ желаетъ… Что ты сдлаешь противъ Бога…
Саидъ только воскликнулъ:
— Аллахъ! Аллахъ! — и, глубоко вздохнувъ, сталъ на колни предъ цыганомъ и протянулъ ему шею…
Что съ нимъ длалъ цыганъ — я не видлъ… Я закрылся весь въ слезахъ и бросился въ толпу, чтобы не видать боле… Я слышалъ только пронзительный визгъ. Я слышалъ опять ревъ толпы и громкую команду офицеровъ… и опять новый визгъ.
Еще нсколько минутъ — и не стало бднаго Саида…
Въ народ продолжали раздаваться проклятія и вопли негодованія… Вдругъ кто-то закричалъ:
— Бей палача! Рви на куски цыгана! Бей его! Анаема старухамъ!.. Бейте этихъ вдьмъ!..
Я оглянулся и увидалъ, что солдаты съ остервенніемъ отбивались прикладами отъ толпы и офицеры подставляли сабли инымъ, которые слишкомъ бросались впередъ… У одного деревенскаго паликара изъ Чамурьи (я его зналъ; его звали Яни) шла кровь изъ руки… Его слегка ранили чмъ-то, врно оттого, что онъ радъ былъ случаю наложить эту руку на цыгана-мусульманина и на двухъ старыхъ турчанокъ… На носилкахъ, покрытыхъ чмъ-то блымъ и кровавымъ, уносили трупъ Саида, и около носилокъ шелъ его дядя… Я взглянулъ на него и увидалъ предъ собою такое спокойное и печальное лицо, что спокойствіе это мн показалось кажется еще страшне и жальче криковъ несчастнаго Саида…
Народъ, отбитый солдатами, скоро успокоился, и отрядъ съ офицерами направился къ городу, охраняя палача и родныхъ убитаго… Я долго слдилъ издали за зелеными
Толпа начала разсиваться и расходиться по домамъ. Я искалъ глазами Аристида, котораго оттолкнулъ въ ту минуту, когда хотлъ отвратить взоры свои отъ ужасной сцены холоднаго убійства… Онъ скоро и самъ нагналъ меня и сказалъ опять съ улыбкой, какъ бы находя удовольствіе вселять во мн ужасъ:
—
Я заткнулъ уши и просилъ его перестать. Впрочемъ онъ и самъ былъ очень блденъ, и только чрезвычайная сила духа его, отвага и желаніе подразнить меня и представить себя самого безжалостнымъ, только эти чувства внушали ему бодрость. Мы прошли нсколько времени молча, и наконецъ онъ сказалъ мн:
У меня есть нсколько піастровъ… Зайдемъ въ кофейню, въ Лутцу, выпьемъ холодной воды и кофе… А то боюсь я, чтобъ тебя не стошнило или чтобъ ты въ обморокъ не упалъ… Ты очень блденъ, душенька!
Это онъ сказалъ безъ всякой насмшки, но съ тою лаской и любезностью, которая всегда такъ смягчала мн сердце; она смягчила и теперь.
Мы скоро пришли въ предмстье Лутцу, спросили себ стулья, кофе и холодной воды и сли на лужку, лицомъ къ озеру и горамъ и спиной къ городу. Народу не было никого въ это время. Въ кофейн только два человка играли въ шашки. Предмстья издали казались такъ мирны и тихи. Долина зеленла, зеленло то самое поле, на которомъ убили Саида; и на дальнихъ синихъ горахъ блли широкія жилы снга, такъ неподвижно и спокойно блистая!..
Я созерцалъ, умиротворяя въ себ взволнованную душу… Курилъ и кофе пилъ вздыхая. Аристидъ, тоже не говоря ничего, заплъ прекрасную псню, подъ которую пляшутъ на свадьбахъ въ дальней Эгин:
