Докторъ Коэвино былъ иногда очень добръ и совстливъ; онъ вышелъ, до крайности смущенный и пристыженный кроткими жалобами собрата. Его игра въ легкую итальянскую страсть причинила глубокое горе человку, котораго онъ самъ уважалъ.
Онъ пришелъ домой печальный и взволнованный. Раздлся, надлъ турецкую шубку свою, феску; веллъ съ горя приготовить чай на балкон (потому что день былъ теплый)
Гайдуша сидла, пила чай и слушала… Но когда Коэвино кончилъ, она внезапно вскочила, такъ что чуть-чуть не опрокинула на доктора самоваръ, связала свои вещи въ узелокъ, ушла со двора и потомъ опятъ вернулась и съ дикимъ хохотомъ сказала:
— Смотри, докторъ, что я сдлаю. Я подамъ паш прошеніе, чтобы простили того злодя, который хотлъ меня зарзать и сжечь твой домъ; черезъ меня онъ въ цпяхъ работаетъ; я же и выпущу его. Ты знаешь, докторъ ты мой, какая я собака?.. Я собака изъ пастушьей овчарни… отъ которой волки дрожатъ и трепещутъ. Выйду я за него, за паликара, замужъ и тогда… посмотри ты, что будетъ теб… ни днемъ ни ночью не будетъ теб покоя! Прощай!
Что было длать доктору? Онъ былъ ужасно перепуганъ. Куда броситься за помощью? Къ кому итти? Ближе всего было итти къ г. Корбетъ де-Леси, такъ какъ Коэвино былъ подданный Іоническихъ острововъ… Онъ и пошелъ, но… буря и погибель!.. Леси осмялъ его и даже позволилъ сказать себ, что такія дла съ Гайдушей, съ убійцами, заключенными въ тюрьму, нейдутъ такому
— Ты сынъ русскаго драгомана, мое сокровище… Тебя Сабри-бей, этотъ милый мой Сабри-бей, такъ хвалилъ. Иди, мое сокровище, къ нему сейчасъ, только къ Сабри-бею… И скажи ему вотъ какъ: вашъ другъ Коэвино страдаетъ отъ этой мегеры! Помшайте ей сдлать это дло… Записки писать, понимаешь, я не желалъ бы… И объ Арванитаки не говори ни слова… А только о мегер и объ убійц.
Я не врилъ, что въ силахъ буду что-нибудь сдлать. Но ршился и пошелъ охотно.
Мегера была уже и сама въ Порт и прыгала, хромая и сверкая взорами, по большимъ снямъ съ прошеніемъ въ рукахъ. Сабри-бей, выслушавъ меня, много смялся и сказалъ: «Бдный докторъ!» Потомъ пошелъ одинъ къ Ибрагиму; потомъ кликнули меня туда же, и Ибрагимъ, улыбаясь, заставилъ меня повторить все. Я повторилъ все, смиренно и почтительно стоя у стны. Потомъ кликнули Гайдушу, и беи начали ее серьезно допрашивать:
— Ты можетъ замужъ за этого наказаннаго человка желаешь? — сказалъ Сабри-бей.
— Это воля Божья, — отвчала Гайдуша.
— Нтъ, — сказалъ Ибрагимъ важно, — ты должна говорить здсь всю правду. За искренность твою будетъ теб и награда. Хотла бы за него замужъ? Говори, баба, когда теб приказываютъ…
— Какая же двушка не хочетъ замужъ… — отвчала Гайдуша улыбаясь.
— Ты говоришь… двушка? А? Никакъ ты сказала: двушка?.. — насмшливо присовокупилъ Сабри.
— Незамужняя то-есть женщина, — отвчала ловкая Гайдуша очень весело, принимая эти шутки за добрый признакъ благосклонности къ ея длу. (На меня она взглянула войдя, но врно ей и въ голову не пришло, что я по этому же длу здсь!)
— Какъ же ты хочешь освободить этого злодя и простить ему и стать его женою, когда у тебя и теперь на лиц видны слды его зврства?
— Богъ велитъ прощать обиды, бей мой.
— Прекрасно. А бднаго доктора какъ же ты оставишь, кто же будетъ смотрть за нимъ? — спросилъ Ибрагимъ.
— Брить его? — сказалъ Сабри.
— Разв онъ худо съ тобой обращается?
— Нтъ, — отвчала Гайдуша. — Дай Богъ ему здоровья и долголтія… Онъ взялъ меня въ служанки сиротой и мужичкою меццовской; я дочь носильщика простого. А онъ изъ меня теперь человка сдлалъ, который все понимаетъ, и умъ мой развилъ даже, бей эффенди мой. Но докторъ человкъ большой, иметъ связи, отношенія, званіе прекрасное, а я желаю устроить тоже мою судьбу и освободить этого человка, который уже довольно былъ за меня правительствомъ наказанъ.
Турки помолчали, и потомъ Ибрагимъ, принявъ опять серьезный видъ, сказалъ спокойно:
— Этого нельзя… Иди по-добру по-здорову. Вонъ!
Гайдуша поблднла, но сказала твердо:
