Одиссей Полихроніадесъ полностью

Постоянныхъ гульбищъ общественныхъ, баловъ, театровъ у насъ нтъ; въ домахъ другъ друга посщаютъ рдко… Самъ Арванитаки былъ, какъ я уже сказалъ, и тогда не молодъ, гораздо старше жены; сдой, въ очкахъ, всегда съ табакеркой, смирный, простодушный, весь погруженный въ чтеніе и задумчивость, собою неприглядный, низенькій. Когда я поздне сталъ встрчать больше людей разныхъ націй и разнороднаго воспитанія, я всегда, вспоминая о скромномъ, честномъ, ученомъ и безхитростномъ Арванитаки, находилъ, что онъ больше похожъ на германскаго профессора, чмъ на грека; видно было, что долгая жизнь въ Германіи пришлась вполн ему по природ. Греческаго въ немъ было только имя, языкъ и, конечно, то сильное патріотическое чувство, которое есть стихія всякой греческой души! Сверхъ своихъ серьезныхъ медицинскихъ познаній Арванитаки былъ замчательный теологъ и зналъ отлично каноническое право. Онъ былъ одинъ изъ тхъ почтенныхъ грековъ, которые, не пренебрегая полудикою своею родиной, возвращаются домой изъ Европы, съ большимъ запасомъ знаній и потомъ живутъ у насъ по-нашему въ однообразномъ труд и честной неизвстности.

Итакъ черноокая мадамъ Арванитаки тосковала; она сверхъ того болла чмъ-то и доктору Коэвино довряла больше чмъ мужу. Людямъ очень близкимъ она и сознавалась въ этомъ, говоря съ улыбкой: «Я очень уважаю господина Арванитаки, и вс считаютъ его очень знающимъ врачомъ; но что жъ мн длать! У него нтъ той божественной искры въ ум, которая есть у этого безумнаго Коэвино». И въ этомъ она была права. Когда Коэвино хотлъ, онъ былъ врачъ превосходный, находчивый, изобртательный, внимательный. Онъ часто посщалъ домъ скромнаго Арванитаки, подолгу просиживалъ, особенно въ т часы, когда старикъ старательно обходилъ своихъ больныхъ; онъ разсказывалъ жен его о томъ, что длала Франческа да-Римини, или о томъ, что на Марс есть атмосфера и океанъ, а на Лун вроятно нтъ.

Человку впечатлительному съ Коэвино могло быть иногда томительно и даже пожалуй и страшно отъ чрезмрной быстроты и силы его душевныхъ измненій, вспышекъ гнва и восторговъ, необдуманной смлости и самаго ребяческаго малодушія и страха… Но скучать съ нимъ было трудно.

Такимъ образомъ посщая часто мадамъ Арванитаки и врачуя ее, Коэвино вмст съ тмъ и развлекалъ ее много. Она очень дорожила его обществомъ.

Однажды она созналась ему, что смолоду умла писать стихи, отыскала тетрадку и подарила ему на память слдующее свое стихотвореніе:

Коэвино въ восторг возвратился домой, рыкая какъ левъ. Онъ никогда не сочинялъ стиховъ, слъ за перо, хотлъ писать, не могъ и, наконецъ, отвтилъ ей слдующимъ бшенымъ взрывомъ страсти, который онъ выписалъ изъ печатнаго сборника, и отнесъ ей на другой день, какъ бы косвенно объясняясь ей этимъ самымъ въ любви:

Къ несчастію Коэвино дома г-жу Арванитаки не засталъ и неосторожно отдалъ записку со стихами служанк.

Служанка въ простот своей отдала мужу. Арванитаки оскорбился и просилъ жену не принимать Коэвино такъ часто наедин безъ крайности. На слдующій день Коэвино явился одтый щеголемъ и довольный изобртательностію своей, чтобъ узнать, что будетъ дальше… поймутъ ли его и, если можно, то и насладиться побдой… Мадамъ Арванитаки начала жаловаться на ревность скучнаго мужа. Вдругъ застучали въ дверь… Арванитаки, встревоженный за честь свою, возвратился раньше обыкновеннаго… Коэвино предпочиталъ остаться въ гостиной и не подать никакого вида; но мадамъ Арванитаки, не желая слышать новыхъ старческихъ, утомительныхъ упрековъ, почти насильно втолкнула его въ стнной шкапъ и приперла. Арванитаки взошелъ, посмотрлъ туда и сюда и прямо къ шкапу; отперъ его и увидалъ Коэвино тамъ съ внскою тросточкой, въ жакетон, со шляпою круглой, въ свжихъ перчаткахъ и съ pince-nez!..

Арванитаки тотчасъ отошелъ, слъ на диванъ и, приподнявъ на лобъ очки, чтобъ они не мшали ему утирать платкомъ слезы, началъ плакать и сказалъ:

— Я живу, думаю только о томъ, чтобы никого не обидть и не оскорбить!.. Зачмъ же меня люди такъ безжалостно оскорбляютъ!..