Аристидъ разсказалъ мн поспшно, что это дло не очень новое и началось еще до моего прізда изъ Загоръ. Два молодыхъ турка, почти такіе же юноши, какъ мы съ нимъ, мсяцевъ пять тому назадъ поспорили и побранились между собой. Одинъ изъ нихъ ударилъ другого въ лицо; обиженный хотлъ постращать его карманнымъ ножомъ, но тотъ сдлалъ неосторожное движеніе, и ножъ вошелъ ему весь въ животъ. Судили ихъ по шаріату, и родные убитаго выкупа не взяли, а потребовали по старому закону «кровь за кровь». Аристидъ говорилъ еще, что отецъ убитаго — лавочникъ, который на базар продаетъ чернильницы, подсвчники и другія подобнаго рода вещи; отецъ же убійцы — писецъ хорошій. Онъ уже все узналъ и развдалъ. Онъ даже зналъ, что убійцу зовутъ Саидъ, а убитаго звали Мустафа.
Мы скоро добжали до конца города и увидали, что на пол за предмстьемъ Канлы-Чешме столпилось уже множество народа. Другіе догоняли насъ.
Съ Аристидомъ пробиться впередъ было недолго. Мы пробились, и я увидалъ… Ахъ! нтъ, никогда въ жизни я не забуду этого.
Кругомъ палача и его жертвы стоялъ отрядъ солдатъ; ружья ихъ были заряжены, и они безпрестанно отстраняли толпу прикладами; два офицера съ обнаженными саблями стояли молча и угрюмо и только изрдка взглядывали сурово туда и сюда.
Виновный Саидъ стоялъ посредин и горько плакалъ. Ему было не боле восемнадцати лтъ… На немъ были опрятныя новыя шальвары, и его пестрая ваточная курточка на ше и плечахъ была открыта и отвернута.
Палачомъ взялся быть за небольшую плату одинъ оборванный цыганъ-водовозъ, который на осл развозилъ по домамъ ключевую воду. Онъ былъ очень грязенъ, черенъ и оборванъ. На лиц его было написано безпокойство и печаль (онъ въ первый разъ въ жизни поднималъ ножъ на человка); за старымъ поясомъ его былъ заткнутъ большой и дорогой ятаганъ, который онъ досталъ гд-то, говорятъ, нарочно по этому случаю, и еще другой ножъ поменьше.
Въ кругу же, около офицеровъ, стояли и родные убитаго: отецъ, пожилой турокъ-лавочникъ, въ полосатомъ халат и феск, полный, румяный и сдой, и дв турчанки, — одна была жена его, а другая сестра — тетка убитому юнош.
Отецъ былъ спокоенъ и печаленъ; об женщины кричали…
Но могу ли я изобразить теб врно, какъ это все вдругъ мн представилось… Все предстало вдругъ: и палачъ оборванный и встревоженный, и отецъ задумчивый, и эти женщины, которыя кричали и махали руками въ страшномъ изступленіи… Только и слышно было: «Проклятый! проклятый!.. Нтъ! нтъ!.. Нельзя… Крови хочу… крови!..» Такъ кричали эти дв фуріи; длинные тонкіе носы ихъ выставлялись черезъ покрывало, которое не мшало видть ни худобы ихъ, ни глазъ, сверкающихъ огнемъ изступленной злобы. «Крови! крови!» твердили он себ. Тетка казалась еще изступленне матери. Она начинала крикъ, а мать вторила ей.
Офицеръ сказалъ имъ: «Постойте! дайте сказать слово человку!» Изъ толпы впустили въ кругъ дядю убійцы. (Отецъ его заболлъ отъ горя, и братъ пришелъ на мсто казни, чтобъ еще разъ попытать счастья воспользоваться льготой выкупа денежнаго, которую разршалъ убійц законъ.)
Онъ былъ одтъ въ сюртукъ и феску, худощавъ и не старъ еще. Лицо его было желтое отъ ужаса и горя… И руки и ноги его дрожали… Войдя въ кругъ, онъ поспшно кинулся къ купцу, схватилъ полу его платья и воскликнулъ по-гречески:
— Эффенди! эффенди! Господинъ мой! Во имя Бога великаго… Согласитесь уступить… Ты отецъ и братъ мой тоже отецъ… Посмотри на него, онъ дитя… Двадцать тысячъ піастровъ!.. Двадцать тысячъ піастровъ, все, что у насъ есть… возьми!..
Мальчикъ также въ эту минуту бросился въ ноги купцу, и что онъ говорилъ, я разслышать за рыданіями его не могъ… Я слышалъ только, что онъ говорилъ: «нечаянно!»
Купецъ молчалъ; опустивъ голову на грудь и заложивъ руку за халатъ свой, онъ, казалось, былъ погруженъ въ глубокое раздумье.
— Возьми! возьми деньги! Возьми, Мехмедъ-ага! — кричала толпа.
И я закричалъ громко:
— Возьми, эффенди! возьми!
— Несчастное дитя! О! несчастный! — кричали другіе и женскіе голоса, и мужскіе.
Мехмедъ-ага обратился къ толп и къ дяд убійцы и сказалъ, указывая на женщинъ:
— Я согласенъ; пусть он согласятся…
Мальчикъ подползъ по земл къ матери убитаго и сказалъ, стараясь охватить ея ноги, такимъ ужаснымъ голосомъ, что кажется камень растаялъ бы, слушая его:
— Ханумъ! Ханумъ-эффендимъ… Боюсь я, боюсь… Мать моя, барашекъ ты мой… Слышишь… боюсь я, боюсь!
И онъ старался поцловать ея желтую туфлю, и руки ломалъ, и загнулъ голову назадъ, открывая глаза свои, полные слезъ…
Даже Аристидъ, который смотрлъ, положивъ подбородокъ на мое плечо, и держалъ меня, обнявъ за станъ, сказалъ:
— Ухъ! какая
А я стоялъ полумертвый отъ жалости и ужаса, но уйти до конца не хотлъ… не могъ бы даже; толпа безпрестанно напирала на насъ, и съ трудомъ и грознымъ крикомъ и ударами прикладовъ солдаты безпрестанно расширяли кругъ.
