Одиссей Полихроніадесъ полностью

— Прошу васъ, бей эффенди мой, отдать это прошеніе мое самому паш господину нашему.

Ибрагимъ бросилъ ей назадъ прошеніе и отвчалъ:

— Несчастная! Иди вонъ! Не ты наказала разбойника, а девлетъ (государство). Не твоей морд, которую онъ разрзалъ, цна, а нуженъ порядокъ въ город. Слышишь?

— Бей эффенди мой… — осмлилась еще сказать Гайдуша.

Но Ибрагимъ привсталъ немного съ дивана, и Гайдуша выскочила въ дверь какъ молнія.

Беи захохотали громко, и я засмялся, но слегка и всмъ видомъ моимъ показывая, что я никогда не позволю себ забыть, въ какомъ высокомъ мст недостойный, пребываю въ этотъ мигъ.

Я поблагодарилъ обоихъ беевъ, низко поклонился имъ и вьшелъ очень довольный, конечно, собой и первымъ ходатайствомъ своимъ въ Порт. «Вотъ, что значитъ тнь отца моего и русскій флагъ!.. И я, мальчикъ, сдлалъ дло, благодаря тому, что этотъ флагъ и эта тнь меня осняютъ…»

Но и эта радость моя была очень непродолжительна. За воротами конака меня встртила фурія. Я не ожидалъ никакъ ее тутъ увидать и, не принимая никакого участія въ сцен ея съ беями, я думалъ, что и она не обратила на меня вниманія.

Едва только вышелъ я со двора на улицу, какъ Гайдуша внезапно кинулась на меня и закричала такъ, что прохожіе остановились.

— Это ты, bastardo, это ты, змя подкрался уязвить меня… Проклятый!.. Вы все съ отцомъ своимъ, загорская деревенщина, путаетесь во все. Подожди, подожди! Почернешь и ты скоро, три раза проклятый, чтобы тебя взялъ Харонъ скоре отъ лица земли… Подождите!.. И отецъ твой ослпнетъ, я теб говорю, я!.. И ты, bastardo, ни въ чемъ успха не будешь имть… И матери твоей глупой пусть Богъ никогда грховъ ея не проститъ… А! Чтобы вы вс никогда не спаслись ни въ этомъ свт, ни въ будущемъ…

— Стой, стой, кира-Гайдуша, за что ты насъ проклинаешь! — воскликнулъ я въ ужас, и точно вся внутренность моя содрогнулась отъ этихъ искреннихъ и пламенныхъ проклятій… У этой женщины было столько энергіи и въ дух, и въ рчахъ, и въ движеніяхъ, и во взор!

— За что? за что?.. Смотрите на этого невиннаго и бднаго мальчика! Подожди… лопнутъ у отца твоего больные его глаза, лопнутъ… И что вы такое? Что вы? Разв вы изъ настоящей архонтской городской семьи? Разв въ васъ какое-нибудь особое благородство есть? Какая-нибудь фантазія? Образованность? Деликатные вы люди что ли?.. Знаешь ли, что у меня, дуракъ ты, больше ума, чмъ у всей вашей семьи!..

Я не зналъ, куда укрыться отъ стыда и ужаса; жиды, которыми полонъ этотъ кварталъ, обступили насъ и смялись. На счастье мое одинъ изъ турецкихъ солдатъ, находившихся поблизости, обратилъ вниманіе на вопли Гайдуши, подошелъ и, обратясь къ ней, спокойно спросилъ ее:

— Зачмъ ты здсь, блудница, такъ громко кричишь?.. Здсь конакъ паши близко.

— Конакъ паши?.. — вспыхнувъ еще больше въ лиц, повторила изступленная женщина. (Должно быть она горла желаніемъ и пашу оскорбить въ этотъ мигъ, но удержалась.)

— А если къ паш бдныхъ людей добрые люди не пускаютъ?..

— А не пускаютъ, значитъ не надо; должно итти домой, — сказалъ ей спокойно старый солдатъ, взялъ ее за плечи, повернулъ, толкнувъ хорошенько въ спину, и хладнокровно промолвилъ:

— Гидъ, роспу! (маршъ, блудница!) Однимъ мановеніемъ руки разогналъ жидовъ и сказалъ мн строго: — И ты, малый, иди домой.

Я признаюсь, гршный человкъ, благословилъ въ эту минуту и власть султана, и беевъ, и солдата! Я съ радостью вручилъ бы старому воину пять-десять піастровъ бакшишу; но я говорилъ уже теб, что мать моя рдко позволяла отцу давать мн деньги; она, ты это знаешь, все боялась, чтобъ я не пошелъ куда-нибудь… туда, куда, по ея мннію, уже давно вроятно влекли меня мой высокій ростъ, мои восемнадцать лтъ и розы воздержной и здоровой юности, которыя все больше и больше расцвтали на моихъ щекахъ. Однако я нашелъ въ карман два піастра, подошелъ тихонько къ солдату, сказалъ почтительно и робко: «Ага мой, я васъ благодарю!» и положилъ ему деньги въ руку. Солдатъ сурово взглянулъ на меня, на деньги, приложилъ руку къ груди и удалился молча.

«Добрый воинъ, — подумалъ я, — ничего худого мн не сдлалъ и отъ вдьмы бшеной спасъ! Дай Богъ ему жить и спастися! Нтъ, хорошіе люди эти турки, что говорить!»

Я поспшилъ обрадовать и утшить доктора. Онъ побился безъ служанки дня два, а на третій Гайдуша снова пришла къ нему, и они надолго помирились. Онъ кричалъ ей: «А-а! ты поняла теперь мою силу въ Порт! Поняла? Постигла?»

Со мной съ тхъ поръ онъ навсегда пересталъ обращаться важно и небрежно, а все ласкалъ и обнималъ и звалъ: «сокровище мое!» Незадолго до этой исторіи я пришелъ къ нему просить немного денегъ взаймы на табакъ; онъ все переспрашивалъ у меня: «На табакъ? на табакъ?» и досталъ очень медленно и далъ немного, съ недовольнымъ выраженіемъ лица. А посл этого дла онъ самъ, встрчая меня, тотчасъ отводилъ въ сторону и заботливо и тихо спрашивалъ: «Табакъ есть?» И если не было, поспшно клалъ мн въ руку большую серебряную монету и настаивалъ: «Возьми! возьми, мой Адонисъ! Возьми, мое сокровище!»

Таково было мое первое дло въ Порт.