И вотъ однажды, «однимъ печальнымъ четвергомъ и средой одною горькою», я сидлъ посл полудня у окна и училъ прилежно урокъ. На широкія плиты церковнаго двора лился потоками зимній дождь. Вдругъ, вижу я, идетъ, бжитъ по нашему двору женщина въ турецкой одежд; она останавливается, открываетъ лицо, озирается со страхомъ, смотритъ въ окна наши… Я вижу, что она очень блдна и худа, не стара, но и не первой молодости; собой еще не дурна. Я открываю окно съ удивленіемъ и хочу спросить ее, что ей, но въ эту минуту вслдъ за ней бжитъ попъ Коста, тоже озирается, тоже смотритъ на наши окна… Потомъ бжитъ назадъ, со тщаніемъ запираетъ калитку нашу и кричитъ ей: «Иди, иди въ комнату скоре!» Женщина бросается поспшно въ нашу дверь… Я тоже выбгаю изъ моей комнаты и застаю ее лежащую у ногъ отца Арсенія, который взволнованъ немного, но весело смотритъ и повторяетъ: «Хорошо, хорошо, хорошо, хорошо! Опомнись, благословенная моя, опомнись!»
Турчанка молча держитъ одною рукой его рясу, а другую прижимаетъ къ сердцу и, закрывъ глаза, шопотомъ восклицаетъ: «Христосъ и Всесвятая! О, Всесвятая Два моя!.. Госпожа моя, помилуй меня, помилуй!»
— Помилуетъ, помилуетъ, — говоритъ ей растроганный священникъ.
Входитъ попъ Коста; лицо его еще веселе, чмъ у отца Арсенія; руки въ карманахъ рясы: «Видишь насъ! Что мы такое!» Входитъ парамана наша, несетъ воду свжую и даетъ пить турчанк. Выпивъ, она вдругъ встаетъ и внезапно восклицаетъ со страстью и отчаяніемъ: «Нтъ, нтъ! Я погибла! Сердце мое испорчено, и Харонъ меня скоро возьметъ». Потомъ опять садится на полъ, опять закрываетъ глаза и, качая головой, твердитъ: «Харонъ, Харонъ, Харонъ! буря и погибель моя… Смерть!»
Что такое? Что такое? Я смотрю на всхъ съ изумленіемъ, и любопытство пожираетъ меня.
Вижу, оба священника все веселы. Турчанку поднимаютъ и успокаиваютъ на диван. Но она все держится за грудь и все говоритъ о Харон, о лютой смерти неизбжной.
— Что жъ Харонъ? Что жъ Харонъ? — замчаетъ отецъ Арсеній: — Что тутъ вреднаго? На томъ свт внецъ неувядаемый ты получишь.
— Сердце мое разрывается, учитель ты мой, — говоритъ турчанка. — Я давно больна, и въ груди моей точно птичка живая крыльями бьется что-то, все бьется… Ахъ! Увы мн! увы мн!
Священники уходятъ оба въ другую комнату, совщаются долго и опять приходятъ; парамана тогда говоритъ мн съ улыбкой:
— Я знаю ее. Она маленькая еще потурчилась. Она была служанкой тогда у Раки-бея; потурчили ее; замужъ выдали; приданое дали; мужъ ея хорошій былъ молодецъ: высокій, цвтомъ цвлъ тогда. Правда, что турокъ онъ былъ. Ну, что длать! А въ 54-мъ году его убили… Вотъ она, бдная, овдовла… Что вдова? вдова разв человкъ? Тихо пойдетъ по улиц — люди скажутъ: «она ломается такъ нарочно»; скоро пойдетъ — люди скажутъ: «Она мужа хочетъ… за мужемъ бжитъ!» Да! И такъ дло противное, и этакъ дло худое. Несчастіе!
— А теперь чего она хочетъ? — спросилъ я у параманы.
Но прежде, чмъ успла парамана отвтить, турчанка встала быстро съ дивана и, взявъ мою руку, воскликнула съ жаромъ:
— Ты, дитя мое, хочешь знать, чего я хочу? Чего я хочу, ты спрашиваешь? Спроси ты у меня самой, паликаръ мой молоденькій! Я хочу умереть въ Христовой вр… Я хочу, чтобы св. Георгій Янинскій Новый исцлилъ меня, и хочу, чтобы перестала трепетать эта птичка живая, которая въ груди моей такъ длаетъ… скоро, скоро, скоро. И потемнетъ въ глазахъ моихъ… И я падаю. А если мн умереть судьба скоро, хочу, чтобы меня попы хоронили, не ходжи, попы… Вотъ чего я хочу, паликаръ ты мой, мальчикъ ты мой хорошій. И боюсь я турокъ, боюсь я быть съ ними, боюсь, что они или убьютъ меня какъ-нибудь, или настращаютъ меня, и издохну я въ грх, какъ собака.
Священники возвратились задумчивые. Попъ Коста сказалъ:
— Хорошо, теперь и самъ привелъ ее сюда днемъ черезъ огороды и дивлюсь только одному, какъ это насъ съ ней никто изъ турокъ не примтилъ… Днемъ, посудите! Попъ Коста съ турчанкой бжитъ… Но въ митрополію черезъ базаръ вести днемъ?.. Базаръ — не огороды… Буря и погибель моя! что длать? Мн бы только до мощей св. Георгія Янинскаго довести ее. И тамъ бы я ее въ надежд на помощь мученика оставилъ…
Пуще всего попъ Коста не хотлъ, чтобы митрополитъ зналъ объ его участіи: не зная о немъ, онъ охотне защитилъ бы турчанку. Вс предлагали свои совты. Отецъ Арсеній говорилъ: «пусть парамана ее отведетъ»; парамана говорила: «пусть одна дойдетъ; разв не ходятъ турчанки? Больше нашего по улицамъ гуляютъ; а я боюсь. Можетъ быть турки теперь ужъ узнали, что она съ попомъ куда-то убжала, и ищутъ ее»… Турчанка говорила ей: «Радость ты моя! Что мн длать?.. Теперь я боюсь одна итти… Разорвутъ меня турки!»
— Не разорвутъ! Зачмъ рвать! — сказалъ насмшливо попъ Коста. — А лучше вотъ что я скажу… — И, взглянувъ на меня, онъ спросилъ: — Это кто такой этотъ молодчикъ?
Отецъ Арсеній сказалъ ему, кто я. Тогда попъ Коста обратился ко мн и сказалъ:
