— Га! га! — закричалъ онъ такъ зврски, что вс прохожіе остановились: — Га! га! Рогачъ, негодяй, куда ты бжишь?
Назли также въ страх остановилась и закрыла еще больше лицо платкомъ. У меня подломились ноги, но я вспомнилъ, однако, что это, вроятно, обычная ласка юродиваго и что онъ узналъ меня, вспомнилъ, какъ я подавалъ ему варенье и кофе у доктора, и радовался встрч… Что было длать? Онъ все стоялъ и кричалъ сердито:
— Рогоносецъ! Гранитель мостовой ты этакій… Съ женщинами бгаешь… Га! га!.. Анаема… На, цлуй мою руку…
Купцы въ лавкахъ хохотали; я, наконецъ, приложился къ рук, которую онъ мн протягивалъ, и хотлъ итти.
Каждый мигъ намъ былъ дорогъ… Кавассовъ я потерялъ изъ виду въ толп… Дервишъ, какъ только я поцловалъ его руку, утихъ и хотлъ итти, но вдругъ (о! ужасъ вспомнить) обратился къ Назли и сказалъ ей:
— Ты мать ему, врно? Я твоего мужа знаю, зачмъ ты черное носишь?..
Я сказалъ:
— Мать, мать… Мы спшимъ, Хаджи, очень спшимъ… (А между тмъ человкъ десять любопытныхъ уже окружили насъ.)
Въ эту минуту раздался голосъ Ставри:
— Айда, айда! Впередъ, Одиссей… Айда! Хаджи, не мшай…
И мы прошли благополучно и эту подводную скалу, о которую чуть-чуть было не разбилось все мое мужество. Ворота митрополіи были близко; но мы долго еще слышали брань Хаджи-Сулеймана; теперь онъ, стоя на мст, бранилъ моего спасителя Ставри: «Разбойникъ! Разбойникъ!»
Наконецъ, наконецъ, наконецъ стукнула за мной калитка; я вздохнулъ какъ пловецъ, выброшенный волною на берегъ, при всхъ поднялъ руки къ небу и сказалъ:
— Нын отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему съ миромъ!
Назли, какъ только почувствовала то же, что и я, что она въ безопасномъ мст и окружена одними друзьями, внезапно скинула съ головы шаль, какъ изступленная бросилась въ маленькую церковь св. Георгія Новаго Янинскаго, упала на землю около мраморной гробницы его и восклицала: «Святой мученикъ мой… спаси меня!.. Пожалй меня, святой ты мой… Не дай мн погибнуть, какъ ты погибъ самъ;
Сбжались за нею въ параклисъ вс мы: кавассы, я, три женщины, которыя жили при митрополіи, сторожъ и
Назли лежала, приникнувъ лицомъ и губами къ холодному мрамору, и только шептала: «
И мы вс растроганные стояли вокругъ нея и повторяли тихо и вс дружнымъ хоромъ: «
Пока мы съ Назли и кавассами шли въ митрополію, пока пришли, пока отецъ Арсеній и кавассы и вс мы утшали Назли у гробницы св. Георгія и вмст съ нею молились о ея спасеніи, попъ Коста поспшилъ въ Порту и тамъ, въ толп просителей и другихъ людей, призванныхъ по дламъ, нашелъ какого-то такого человка, который взялся доложить митрополиту о томъ, что въ митрополію прибжала турчанка, желающая принять христіанство. (И это было не такъ просто, какъ кажется: митрополитъ сидлъ у паши въ совт, и къ тому же попъ Коста, какъ я уже сказалъ, не желалъ показываться самъ на глаза владык, потому что владыка готовъ былъ всегда съ недовріемъ и гнвомъ относиться къ «его дламъ».) Наконецъ владыку вызвали и сказали ему: «Одна турчанка въ митрополіи желаетъ принять христіанство».
Митрополитъ поспшно возвратился въ пріемную паши и воскликнулъ:
— Видите, эффенди мой! До чего враги мои злобны; они подослали въ митрополію турчанку искать обращенія нарочно съ цлью разстроить меня съ вами и вселить въ васъ ко мн недовріе.
Паша просилъ его успокоиться и доврчиво совтовалъ ему послать своего собственнаго митрополичьяго кавасса, чтобъ узнать настоящимъ образомъ, въ чемъ дло.
Митрополитъ, однако, во гнв (все подозрвая Куско-бея и другихъ враговъ своихъ въ интриг) приказалъ кавассу въ присутствіи паши выгнать эту женщину вонъ тотчасъ же!
Кавассъ пришелъ и засталъ насъ всхъ у гроба св. Георгія такъ, какъ я разсказалъ. Онъ сказалъ Назли:
— Уходи вонъ сейчасъ! Владыка такъ приказалъ.
Но Назли отвчала спокойно:
— Нтъ, я отъ святого мученика не пойду. Онъ меня не пускаетъ.
Никто изъ присутствовавшихъ кавасса не поддержалъ, и отецъ Арсеній прибавилъ отъ себя:
— Куда ей итти отсюда?
Когда кавассъ извстилъ владыку о томъ, что Назли уходить не хочетъ, митрополитъ слъ на коня и пріхалъ самъ.
Онъ вошелъ разгнванный, руки его дрожали, лицо было встревоженное. Мы вс молча низко, низко поклонились.
Отецъ Арсеній сдлалъ ему три земныхъ поклона. Назли все лежала, припавъ лицомъ къ холодному мрамору гробницы.
— Это ты привелъ ее? — спросилъ владыка отца Арсенія.
— Я, старче, я, я… — сказалъ отецъ Арсеній весело и безъ малйшаго смущенія.
— Ты?
И митрополитъ долго глядлъ на него молча и подавляя бурю гнва, которая кипла видимо въ немъ… Потомъ сказалъ:
— Что жъ, это хорошо… Не сподобимся ли мы съ тобой мученическаго внца за это?.. А? какъ ты скажешь?..
— Простите… — сказалъ Арсеній и еще разъ поклонился въ ноги.
