— Я теб, молодецъ, скажу такое мое слово: сдлай ты душеспасительное дло. До вечера ждать нельзя; надо спшить, пока митрополитъ еще въ конак у паши. Переоднемъ ее въ платье параманы; черный платокъ большой ей на голову накинемъ; и ты веди ее во имя Божіе и во славу Его!.. А мы слдомъ за вами съ отцомъ Арсеніемъ.
Прошу тебя, суди самъ, до какой степени должно было такое порученіе казаться мн страшнымъ и какъ я содрогнулся, услышавъ такія слова.
— Учитель! — сказалъ я, чувствуя, что ноги у меня слабютъ, — учитель… Я еще малъ для такихъ длъ.
Попъ Коста смрилъ меня съ ногъ до головы (я былъ почти одного роста съ нимъ), и глаза его засверкали злобно.
— Правда, что ты малъ! — И потомъ, топнувъ ногою, воскликнулъ съ отчаяніемъ: — Говорить намъ теперь много, христіане вы мои, некогда!
У отца Арсенія глаза тоже блистали, и онъ сказалъ мн:
— Иди, иди, Одиссей. Я теб говорю, иди… Это великое дло — спасти душу и вырвать ее изъ рукъ врага… Иди, я теб говорю, и не бойся… Христосъ и Всесвятая доведутъ тебя въ цлости до митрополіи… Никто ее въ этой одежд не узнаетъ, и на тебя меньше обратятъ вниманія, чмъ на насъ, поповъ. Идетъ малый съ матерью — и только.
Священники были, разумется, правы, и время было дорого. Я ршился итти, восклицая мысленно: «О Боже! подкрпи меня… Я не Аристидъ… въ груди моей не желзо и въ ногахъ не сталь вложена… Доведи меня только живого съ этою бдною женщиной до митрополіи черезъ этотъ многолюдный базаръ, гд сидятъ и ходятъ такіе бородатые и длинноусые агаряне, враги Твои, Христе Боже мой, и я клянусь, что какъ только немного разбогатю, то сдлаю серебряную ручку на икону Матери Твоей въ нашемъ загорскомъ параклис
— Идемъ! — сказалъ я бодро турчанк, когда она переодлась и покрылась большою черною шалью, какъ греческая вдова.
Я часто замчалъ и поздне, что посл усердной молитвы мой умъ свтллъ и я становился умне и находчиве. Выходя изъ дверей св. Марины, я вмсто того, чтобы вести Назли (такъ ее звали) прямо въ митрополію, довелъ ее поспшно до воротъ русскаго консульства (оно было несравненно ближе отъ насъ), и кинулся въ нихъ озираясь. Назли молча вбжала за мною.
Посреди большого двора стоялъ передъ Бостанджи-Оглу Маноли, подпершись руками, и говорилъ ему:
— Нтъ! Несчастный Бостанджи-Оглу… Этого не будетъ, что ты желаешь… чтобъ я шагалъ впереди передъ тобой, какъ передъ консуломъ, или вице-консуломъ54, или передъ первымъ драгоманомъ ихъ… Я всегда буду ходить съ тобой рядомъ, до тхъ поръ, пока самъ господинъ Благовъ не прикажетъ мн… Потому что до учености твоей мн нтъ дла, и ты человкъ не важный, и не великій и даже довольно низкій, я теб скажу, и обкрадываешь господина Благова…
— Гд ты видлъ, что я краду, оселъ! — воскликнулъ Бостанджи-Оглу.
— Нужда мн видть большая! — сказалъ Маноли насмшливо.
Я кинулся къ Маноли и сказалъ ему съ энтузіазмомъ:
— Киръ-Маноли, золотой мой, надо скоре свести эту женщину въ митрополію… Она потурчена и хочетъ возвратиться на лоно церкви… Ты знаешь, я еще малъ для такихъ длъ… И я пойду съ вами неподалеку… Только надо вамъ вести ее… Вы человкъ воинственный и вооруженный, а я что могу?
Бостанджи-Оглу тогда вмшался и сказалъ сердито:
— Хорошо ты говоришь, что ты малъ еще. Зачмъ теб-то въ политическія дла впутываться? Я не могу отпустить Маноли. Господина Бакева нтъ дома теперь, и безъ спроса его кавассы не должны мшаться въ подобныя дла.
— Хорошъ и ты, — сказалъ ему на это спокойно старый Ставри. — Успокойся. А ты, молодецъ, скажи, какое это дло.
Но я сказалъ, что говорить некогда, что посл все узнаютъ, что меня отецъ Арсеній прислалъ; Назли говорила то же самое и умоляла. Тогда Ставри сказалъ:
— Такъ мы даже оба пойдемъ; но не такъ, какъ ты, Одиссей мой, говоришь. Ты иди съ ней впередъ, чтобы было не такъ замтно и чтобы не говорили безъ нужды про консульство, а если что случится, мы съ Маноли будемъ близко!..
— Браво! — воскликнулъ Маноли, расправилъ усы, поднялъ плечи и пошелъ быстро къ воротамъ.
Мы съ Назли за нимъ; за нами Ставри.
— Куда? куда? Вы съ ума сошли, — кричалъ мн вслдъ оскорбленный Бостанджи-Оглу. — Куда? Вы потеряли оба голову! Вы меня, драгомана, не слушаете, а слушаете пустого мальчишку.
И онъ махалъ своимъ зонтикомъ и руками; но мы вс спшили молча черезъ широкій дворъ.
— Анаема вамъ всмъ! Чтобы вамъ до митрополіи всмъ дуракамъ не дойти, — сказалъ, наконецъ, въ изступленіи «московскій яуды» и успокоился.
Дорогой я шелъ нарочно не спша и постоянно ободряя себя мыслью, что въ двадцати какихъ-нибудь шагахъ за мной слдятъ два такихъ испытанныхъ помощника съ ятаганами и усами, «съ желзомъ въ груди и со сталью въ ногахъ», не чувствовалъ уже такой боязни, какъ прежде. А когда мы съ Назли взошли подъ старую крышу темнаго базара и зашумли вокругъ меня люди въ тснот, я какъ опьянлый шелъ впередъ и ничего уже не помнилъ… Одну секунду только я ужаснулся. Уже поворачивая къ митрополіи, увидалъ я передъ собою внезапно страшнаго дервиша Хаджи-Сулеймана съ скирой въ рукахъ:
