Одиссей Полихроніадесъ полностью

Я съ недоумніемъ и горестью слушалъ, какъ попиралъ этотъ отвратительный человкъ наши священныя чувства, стоялъ въ почтительномъ молчаніи и съ радостью замтилъ, что Бакевъ даже и не улыбнулся въ отвтъ на грязную и безстыдную рчь Бреше; что касается до Ашенбрехера, то онъ улыбнулся насильно, покраснлъ и смутился; онъ былъ папистанъ, и жена его славилась у насъ какъ набожная католичка, которой чувство, съ одной стороны, доходило до фанатизма и противу насъ, а съ другой — принуждало ее иногда искать молитвы и въ православномъ храм.

Помолчавъ Ашенбрехеръ обратился ко мн очень вжливо и даже искательно и началъ разспрашивать: изъ какого квартала Назли и все, что я о ней знаю.

Обо всемъ томъ, что я зналъ про нее, я сказалъ, но, не теряя головы, я продолжалъ умалчивать и о томъ, что я видлъ и слышалъ въ митрополіи, и объ участіи попа Косты и отца Арсенія. Я не хотлъ никого запутывать и боялся испортить дло. Но Ашенбрехеръ былъ лукавъ и льстивъ. Онъ очень тонко (и все съ самою сладкою улыбкой склоняясь ко мн) разспрашивалъ меня, и такъ и иначе стараясь проникнуть въ какую-нибудь тайну, которую онъ подозрвалъ во всемъ этомъ.

— Вы, значитъ, сами отвели ее въ митрополію?

— Самъ отвелъ.

— А какъ же вы съ турчанкой вмст по улиц шли? Здсь сейчасъ на это обращаютъ вс вниманіе.

— Она была въ христіанской одежд.

— А! она была въ христіанской одежд! Хорошо. А гд жъ она переодлась?

— Она дома такъ была уже одта.

Я начиналъ лгать и съ ужасомъ чувствовалъ, что краска приливаетъ мн въ лицо.

— А! она была дома такъ одта? Вы ее, значитъ, прямо изъ дома взяли…

— Изъ дома прямо, господинъ консулъ… — продолжалъ я, какъ бы увлекаемый въ бездну этимъ жирнымъ и ласковымъ демономъ.

— Изъ Канлы-Чешме? — сказалъ Ашенбрехеръ, особенно лукаво прищуривъ глаза (я понялъ: это предмстье иметъ очень дурную славу); но я ршился стоять на своемъ и сказалъ:

— Да! оттуда.

Консулы вс улыбнулись. Бреше сказалъ:

— Je vous disais du’il y a quelque chose!

Но Бакевъ спасъ меня, сказавъ имъ:

— Не будемъ больше мучить этого бднаго юношу; онъ сконфуженъ. Къ тому же я полагаю, что надо заняться этимъ дломъ поскоре, пока фанатизмъ мусульманъ не разгорлся… Это и паш облегчитъ дло, если только онъ захочетъ быть справедливымъ.

Бреше сказалъ:

— Это правда! — И, тотчасъ же обратясь къ своему кавассу, послалъ за своимъ драгоманомъ, monsieur Какачіо, и вслдъ затмъ вс они трое ушли, оставивъ меня одного.

Я сказалъ себ: «слава Богу! все хорошо!» И пошелъ домой въ церковь св. Марины.

Но едва только я поравнялся съ домомъ одной турецкой школы, которая была не очень далеко отъ насъ при мечети, какъ вдругъ выбжала изъ нея толпа дтей и начала кричать мн: «гяуръ! море! гяуръ! бре! гяуръ!» и осыпала меня камнями. Одинъ изъ нихъ попалъ мн въ спину и крпко ушибъ; другой, поменьше, въ голову. Я не зналъ, куда мн бжать: дти были со всхъ сторонъ и прыгали, и кричали, и дразнили меня. Сбоку раздался громкій смхъ. Я оглянулся. На углу стояли двое молодыхъ турокъ; младшій былъ сеисъ56, другой немного постарше, софта57, въ блой чалм. Обернувшись къ нимъ, я сказалъ по-турецки: «На что жъ такой стыдъ и срамъ… Что я сдлалъ?..» Едва я только вымолвилъ это, лицо молодого сеиса остервенилось, онъ оглянулся туда и сюда, кинулся на меня, повалилъ меня однимъ ударомъ и началъ бить ногами и руками такъ сильно, что я не въ силахъ былъ уже защищаться… Я началъ кричать… Но и дти подняли такой общій вопль, что, конечно, голоса моего разслышать было нельзя… Наконецъ, усладивъ свою злобу, сеисъ всталъ и ударивъ меня еще разъ ногою въ грудь, сказалъ: «собака!» и отошелъ. Софта не билъ меня; онъ стоялъ около, смотрлъ и смялся. Потомъ, когда сеисъ всталъ съ земли, на которой онъ такъ безжалостно попиралъ меня, софта помогъ мн встать и, только давъ мн одну пощечину, толкнулъ и сказалъ: гидъ! пезевенгъ!» (пошелъ! сводникъ!)

Я пошелъ домой, поправляя на себ одежду со слезами на глазахъ. Лицо мое было исцарапано, и бокъ очень сильно боллъ. Когда я пришелъ домой, онъ весь былъ красный, и посл того еще долго не могла сойти чернота отъ крпкаго ушиба.