Посл этого господинъ Благовъ тотчасъ ушелъ съ кавассами. А я, едва только усплъ немного пость у отца Арсенія, побжалъ въ консульство, чтобъ узнать, что тамъ будетъ.
Самъ отецъ Арсеній говорилъ мн: «Иди, иди! Посмотри, что онъ теперь сдлаетъ съ французомъ»…
Уходя я еще спросилъ отца Арсенія, не благословитъ ли онъ мн тамъ позавтракать и даже пообдать вечеромъ, если бы консулъ меня пригласилъ. На это отецъ Арсеній отвтилъ, сомнваясь:
— Имешь мое благословенье, однако, я думаю такъ, на что бы ему, дипломату-человку, тебя, безбрадаго отрока, пиршествами угощать?
Въ консульств я узналъ, что Благовъ легъ отдыхать и веллъ всмъ отказывать до тхъ поръ, пока не проснется. Получивъ письмо Бакева, онъ оставилъ все, оставилъ дло о
Турецкій жандармъ, не то съ негодованіемъ, сожаля о своей лошади, не то съ изумленіемъ и уваженіемъ
Однако, когда архистратигъ Маноли вручилъ ему, по порученію консула, три золотыхъ, выраженіе лица у турка вдругъ перемнилось, онъ приложилъ руку къ сердцу и феск и поспшно ушелъ.
Благовъ пріхалъ прямо на квартиру Бакева, разбудилъ его, веллъ растопить себ печь, сдлать чай и основательно тотчасъ же разспросилъ его обо всемъ. Онъ разсудилъ, что это дло не частное, не личное. Оскорбленіе было нанесено по поводу служебнаго казеннаго дла, по длу самого консульства и русскаго подданнаго; оно было нанесено не просто секретарю, а управляющему консульствомъ, лицу, представляющему собою въ то время, хотя бы и въ глухой провинціи, всъ русской державы, честь императорскаго флага, силу православія на Восток. Оно было, наконецъ, нанесено видимо съ намреніемъ имть свидтелей оскорбленію въ англійскомъ консульств, въ присутствіи самого Корбетъ де-Леси.
На основаніи всего этого, Благовъ бралъ это трудное дло на себя, на свою отвтственность и общался добиться офиціальнаго и блистательнаго удовлетворенія во что бы то ни стало.
Слуга Бакева, подавая чай консулу и растапливая печку, старался понять сколько могъ, что они говорятъ; но онъ не зналъ по-русски и кром имени Бреше ничего не понялъ. Однако онъ замтилъ, что г. Благовъ былъ какъ будто очень веселъ и что его эффенди, Бакевъ, который цлый день никого не хотлъ видть и былъ какъ будто полумертвый отъ огорченія, тоже повеселлъ при консул, и все жалъ ему руку, и говорилъ: «Merci, merci!» А потомъ они обнялись, поцловались, и консулъ ушелъ къ себ.
Посл этого, несмотря на ту всеночную скачку, которой ужаснулся даже и привычный турецкій наздникъ, Благовъ вспомнилъ, что въ этотъ день большой православный праздникъ (онъ слышалъ, вроятно, и отъ сокрушеннаго Бакева, что весь городъ его ждетъ), одлся въ мундиръ и пришелъ еще на
Пока мой молодой герой и царскій слуга отдыхалъ у себя наверху, посл двухъ этихъ подвиговъ, подъ рзнымъ потолкомъ и подъ шелковымъ одяломъ, я сидлъ внизу у кавассовъ и ждалъ.
Было холодно; но мы вс собрались у большого мангала и бесдовали весело, но вполголоса, боясь даже и мысли одной, потревожить какъ-нибудь нечаянно консула. Насъ было много. Старикъ Ставри и Маноли, Кольйо, камердинеръ консула, поваръ и садовникъ, еще одинъ бдный мальчикъ, Алеко, лтъ двнадцати, у котораго отца не было, а мать жила посреди озера, на томъ самомъ остров, гд былъ убитъ Ади-паша и гд мы мсяца три тому назадъ пировали съ отцомъ моимъ, съ Бакевымъ и Коэвино. Его Благовъ взялъ безъ всякаго дла къ себ въ домъ, чтобъ ему легче было каждый день ходить учиться въ городъ, чтобы не платить матери каждый день за лодку и мальчику въ училище не опаздывать. Скоро присоединились къ нашему обществу попъ Коста и самъ Бостанджи-Оглу, который соскучился одинъ въ канцеляріи. Онъ всегда длалъ такъ: то ссорился съ кавасами, то требовалъ отъ нихъ почета и покорности, какъ будто онъ былъ первый драгоманъ или настоящій секретарь на служб, то мирился опять съ ними и приходилъ къ нимъ разсуждать и смяться.
