— Главное, — говорилъ онъ, — безъ хорошаго драгомана невыгодно. Бостанджи-Оглу и молодъ и неспособенъ къ дламъ. Безъ достоинства, безъ вса въ конак, и ломается, и стыдится. Даже физіономія у него непріятная, такой слабый и худой, и борода уже предлинная; турки зовутъ его
Бакевъ послушался совта и послалъ отца въ Порту съ просьбой и разузнать какъ можно больше, и сдлать что-нибудь, чтобы дло не доходило безъ крайности до разрыва.
Отецъ мой, пользуясь минутой, не забылъ о бдной матери чауша и просилъ г. Бакева пощадить бдняка, обращаясь прямо съ требованіями къ его начальству.
— Такъ и сдлано уже, — сказалъ г. Бакевъ.
Когда отецъ ушелъ въ Порту, г. Бакевъ, довольно веселый, сошелъ къ намъ внизъ, въ канцелярію, любезно поздоровался со мною и веллъ позвать турчанку.
— Только ради Бога, — сказалъ онъ, — чтобъ она мои нервы пощадила и не выла много.
Мы уговорили старушку не кричать и привели ее въ канцелярію.
Г. Бакевъ принялъ ее величественно, но благосклонно, и сказалъ ей:
— Вашъ сынъ не такъ виноватъ, какъ его полковникъ. Будьте покойны, я сумю наказать полковника и защитить вашего сына. Идите.
— Эффенди мой… — закричала было мать, — Я скажу теб, эффенди мой…
— Идите! — сказалъ ей твердо г. Бакевъ, и когда мы вышли, онъ почти упалъ на диванъ восклицая:
— Однако, какіе тутъ нужны воловьи нервы. Порядочный человкъ можетъ ли здсь долго дышать!
Бостанджи-Оглу молчалъ, а я даже и ссть не смлъ безъ приглашенія и, почтительно сложивъ спереди руки, стоялъ въ углу. Хотя и самъ отецъ отозвался о немъ и вчера и прежде еще не совсмъ выгодно, я все еще никакъ не могъ понять, въ чемъ дло… Почему и чмъ онъ неспособне или хуже Благова? Благовъ былъ веселе, правда, со мною любезне и съ отцомъ; но зато этотъ дипломатичне, величаве, строже.
Помолчавъ онъ спросилъ:
— Скажите, Бостанджи-Оглу, не цла ли у васъ та записка г. Благова, которую онъ прислалъ мн изъ Загоръ?.. У меня ея нтъ… Тамъ что-то есть о г. Полихроніадес. А… вы, молодой человкъ, все еще стоите? Я и не замтилъ. Стыдитесь, сядьте! Что это за гнусное рабство. Нынче не та эпоха… Записка? Гд же записка?
Бостанджи-Оглу тотчасъ же отыскалъ въ бумагахъ записку. Бакевъ началъ читать ее, пожимая плечами и презрительно приговаривая:
— Конечно, конечно!.. Кто же будетъ разбирать эти іероглифы? Это просто невжливо такъ писать ко мн. Начальству онъ такъ не пишетъ. Вотъ онъ что пишетъ подъ конецъ, вотъ объ отц его… «Полихроніадесъ человкъ… Человкъ опытный… Рекомендую… знаніе страны… умъ…» А подъ самый конецъ ужасно написано… «Если онъ прідетъ въ Янину безъ меня съ сыномъ, отведите имъ одну или дв комнаты въ дом и вообще устройте, чтобъ имъ было хорошо!» Вотъ я этого тогда и не разобралъ, даже вниманія не обратилъ, признаюсь… Жаль, очень жаль.
Такъ мы узнали, что не г. Благовъ забылъ о своемъ общаніи принять насъ къ себ въ домъ, а г. Бакевъ не далъ себ труда дочитать до конца его записку.
Чрезъ часъ отецъ мой возвратился изъ конака и ушелъ опять съ г. Бакевымъ наверхъ.
— Что у нихъ за секреты, Одиссей? — спросилъ меня
— Я почемъ знаю! — отвчалъ я. — Разв отецъ станетъ все говорить мн, такому мальчику еще неразумному!
— Лжешь, мошенникъ, знаешь! Когда знаешь, будь другъ какъ другъ и скажи мн. Какія у отца дла съ Исаакидесомъ?
Я поклялся, что ничего не слыхалъ. И почувствовалъ тотчасъ же, что поклялся ложно, мысленно просилъ прощенія у Божіей Матери загорскаго параклиса нашего,
Отецъ въ конак узналъ многое и устроилъ кое-что по мр силъ своихъ. Онъ видлся съ Сабри-беемъ и Чувалиди; говорилъ съ ними долго; встртилъ тамъ Абдурраимъ-эффенди и отъ него узналъ нкоторыя подробности. Сабри-бей нашелъ возможность свести его и къ гордому Ибрагиму, зятю паши.
Одни желали защитить чауша; другіе хотли принести его въ жертву, сохраняя достоинство Порты и полковника.
Сабри-бей говорилъ отцу:
— Несчастье наше, киръ-Йоргаки, въ простот нашего народа. Этотъ чаушъ долженъ былъ самъ понять, что такой порядокъ не для консуловъ и ихъ чиновниковъ, а для пьяницъ и побродягъ, которые возвращаются съ острова ночью въ нетрезвомъ вид. Полковникъ не можетъ извиняться за простого солдата.
Чувалиди, напротивъ того, по секрету сообщилъ отцу, что чаушъ клянется, будто самъ полковникъ ему такъ сказалъ: «Хоть бы бей, хоть имамъ, хоть самъ дьяволъ выйдетъ на берегъ, кричи: «ясакъ» и силой не пускай въ городъ. Я отвчаю…» А теперь онъ отъ этого отрекается…
Абдурраимъ-эффенди говорилъ такъ:
