Черезъ три дня посл этого пришла намъ изъ Тульчи ужасная всть. Домъ нашъ тульчинскій сгорлъ. Дядя писалъ отцу, что вещи успли почти вс спасти, но отъ зданія осталась только одна стна. Онъ писалъ также, что посл этого несчастія Петраки-бей сталъ опять настойчиве и даже, встрчаясь съ нимъ въ кофейняхъ или на базар, говоритъ ему: «Когда же вашъ эллинскій консулъ посадитъ васъ въ турецкую тюрьму за Полихроніадеса? Пора бы! У него теперь сгорлъ домъ, который я все сбирался конфисковать. Остается одна надежда на ваши деньги!» «Отвтилъ бы я ему на это, — писалъ дядя: — но если говорить правду, то надо обвинять и правительство; а я, ты знаешь, оскорблять теперь турокъ не могу, ибо сбираюсь купить землю для магазиновъ на берегу Дуная и хочу попробовать паровую мельницу построить. Турки же готовы все для меня сдлать, если я самъ перейду въ турецкое подданство. «Намъ такихъ образованныхъ людей нужно!» сказалъ мн самъ паша. Что мн длать, разсуди ты самъ? Одна надежда на твой пріздъ. Новый греческій консулъ нашъ личный мн врагъ, ибо я не хотлъ подписаться на томъ прошеніи, которое многіе изъ тульчинскихъ грековъ нашихъ подали на его предмстника. Человкъ онъ ничтожный и мстительный; а главное — жена его очень зла. На позоръ и всеобщій нашъ срамъ, вообрази себ, г. консулъ послалъ людей съ кавассомъ своимъ и музыкой выкапывать мачту съ греческимъ флагомъ, которая стояла у дома его предмстника для того, чтобы перенести ее къ себ въ домъ, желая оскорбить его! Удалилъ прежняго драгомана и писца, которые были люди очень полезные, и даже одного бднаго турка, который служилъ консульству врно уже нсколько лтъ. За что же? За то, что бдный Гуссейнъ пошелъ не спросясь провожать на пристань своего прежняго господина! Жаль старика Гуссейна; семейный человкъ, заслуженный, раненый! Изъ этой черты ты легко себ представишь, что за консула прислало намъ наше
Отецъ такъ долго плакалъ, читая это письмо, что докторъ Коэвино, опасаясь за его больные глаза, послалъ за лкарствомъ.
И докторъ, и Гайдуша въ эту тяжелую минуту показали и отцу и мн очень много доброты. Докторъ серьезно придумывалъ, что бы такое посовтовать отцу и гд бы достать ему денегъ на поздку. Гайдуша радушно прислуживала отцу, приносила ему лкарство, ободряла его и, видя мое сокрушеніе о бдномъ отц и о разстройств длъ нашихъ, говорила мн ласково:
— Мужайся, мужайся, бдный Одиссей!.. Мужемъ будь, мальчикъ мой хорошій… Богъ великъ, помни!
И начинала мн разсказывать о другихъ людяхъ, какъ страдалъ тотъ или другой и какъ они опять поправились.
— Благодарю васъ, кира Гайдуша, — говорилъ я ей, — что вы насъ такъ утшаете.
И врь, мн всякій разъ становилосъ легче отъ ея словъ… Какъ огонь или желзо раскаленное была эта отчаянная женщина! Взглядъ ея, слова, — все у нея было крпкое, быстрое, жгучее!..
Докторъ тоже выражалъ свое состраданіе не одними словами: онъ одлся (конечно все-таки франтомъ и вовсе не спша) и пошелъ самъ отыскать Чувалиди, чтобы тотъ далъ отцу какой-нибудь хорошій, практическій совтъ. Чувалиди тотчасъ же пришелъ и успокоилъ отца. Они долго говорили одни и шопотомъ; я входилъ и выходилъ; отъ меня они какъ будто не скрывались, но я могъ разслышать только отрывки ихъ рчей. Поздне мн отецъ подробно разсказалъ, о чемъ у нихъ шла секретная эта бесда. Она шла все о тхъ же извстныхъ теб длахъ: о процесс отца съ Петраки Стояновичемъ, о перевод на имя отца векселей Шерифъ-бея, племянника благороднаго Абдурраимъ-эффенди, о совт, который давалъ отцу господинъ Благовъ еще въ Загорахъ, начать дло противъ Стояновича въ уголовномъ смысл у кади и по шаріату, о русскомъ драгоманат и проч.
