Отецъ слъ на мула и скоро скрылся со своими пшими провожатыми за горой; а я сперва долго плакалъ, сидя одинъ у дверей пустого хана; а потомъ тоже слъ на мула и похалъ не спша и въ горькомъ раздумь въ городъ, на свою новую квартиру.
«Что-то ждетъ меня тамъ? Что-то ждетъ меня, молодого, глупаго, робкаго, одинокаго и всмъ теперь въ этомъ город чужого?» спрашивалъ я себя, проливая слезы.
Я снова беру перо, мой добрый другъ. Я общалъ теб
Ты похвалилъ мои первые отрывки. Они понравились теб больше, чмъ я ожидалъ, сознаюсь нелицемрно. Тмъ лучше. Твое сочувствіе ободряетъ меня. Не искусство мое нравится теб, мой другъ, поврь мн; теб нравится правда жизни, изображаемая мной.
Я буду продолжать; но прошу тебя, не думай, чтобъ это было такъ легко и просто, какъ ты можетъ быть полагаешь.
Все это далеко отъ меня; съ тхъ поръ прошло лтъ десять. И я иной, и все вокругъ меня другое.
Теперь мн скоро тридцать лтъ. Я женатъ уже второй разъ, женатъ по любви; я счастливъ въ брак, ты знаешь — я не бденъ, я богатъ скоре. У ногъ моихъ играютъ наши дти.
Предъ окнами моими не долина Янины, не безлсныя горы тихаго, суроваго и живописнаго Эпира: предъ ними течетъ Дунай, извиваясь въ камышахъ по плоскимъ полямъ Добруджи и Молдавіи; не мулы, тяжело навьюченные, всходятъ медленно по каменнымъ уступамъ; здсь пароходы спшатъ опередить другъ друга съ шумомъ, свистомъ, дымомъ и толпой. Здсь паруса кораблей блютъ предъ самымъ домомъ моимъ, а не снга далекихъ и родныхъ высотъ.
Другая жизнь, другіе люди, встрчи, чувства вовсе новые, иные, чмъ были
Ты помнишь ли, на чемъ остановился мой первый разсказъ?
Ты помнишь — я остался въ город одинъ безъ отца и безъ матери, безъ покровителей и почти безъ денегъ… Добрый отецъ мой благословилъ меня и ухалъ въ Тульчу.
«Что-то ждетъ меня въ Янин? Что-то ждетъ меня молодого, глупаго одинокого и всмъ теперь въ этомъ город чужого?» такъ думалъ я, когда разстался съ нимъ въ хану.
Проливая слезы, возвращался я шагомъ на мул къ городу, который такъ красиво разсыпался туда и сюда тихими и веселыми предмстьями по узкой и зеленой долин, между двумя высокими стнами обнаженныхъ горъ. Озеро было тихо, и въ лазурныхъ водахъ его суровою и прекрасною твердыней воздвигалась турецкая крпость на дикихъ скалахъ, поросшихъ древнимъ плющомъ и кустарникомъ. На тонкомъ минарет крпостномъ звалъ ходжа мусульманъ къ полдневной молитв, и его голосъ, звучный, сильный и пріятный, издали долеталъ до меня…
Подъ городомъ мирно паслись стада овечекъ, бряцая позвонками; и весь городъ какъ будто бы весело покоился въ радостномъ сіяніи яснаго зимняго полудня. И мое взволнованное сердце понемногу утихало и открывалось для боле утшительныхъ чувствъ…
Подъхалъ я къ высокой стн, за которой была скрыта церковь св. Марины, сошелъ съ мула и сказалъ себ: «Теперь смотри,
Я разсдлалъ мула, поставилъ его на мсто и пошелъ поклониться отцу Арсенію. Старикъ принялъ меня благодушно и даже радостно.
— Теперь-то мы тебя яніотомъ настоящимъ сдлаемъ! — сказалъ онъ.
И и сталъ жить у него. Очень скоро привыкъ я къ тихому церковному двору. Мн пришлись по вкусу его просторъ, его чистота, большія каменныя плиты, которыми онъ былъ мощенъ; понравились мн и могилы около церкви: он вс имли видъ деревянныхъ саркофаговъ, и во всхъ нихъ съ одного конца была стеклянная дверка, въ которой родные умершихъ зажигали лампадки. Когда вечеромъ въ темнот за церковью сіяли эти кроткія звзды родственной любви, я думалъ, глубоко вздыхая, о чемъ-то и печальномъ, и пріятномъ, о чемъ-то дальнемъ, дальнемъ, и утшительномъ, и страшномъ… О чемъ?.. Теперь я понимаю, тогда я понять и сказать не умлъ.
Началъ я въ училище ходить. Увидалъ я тамъ множество дтей и большихъ юношей, такихъ же, какъ и я. Учителя хвалили мои познанія. Одинъ изъ нихъ заставилъ меня изложить на новомъ и простомъ греческомъ язык отрывокъ изъ Гомера. Я изложилъ. Учитель былъ доволенъ и спросилъ: «Ты не ученикъ ли господина Несториди?» Я сказалъ: «Да, господинъ учитель, я ученикъ господина Несториди». — «Браво теб, паликаръ ты мой, браво и наставнику твоему почтенному… Высокословесный человкъ твой наставникъ господинъ Несториди, онъ похвальба и слава нашему знаменитому Эпиру!.. браво теб, браво!»
Потомъ учитель оставилъ меня и спросилъ у другихъ большихъ учениковъ:
