Одиссей Полихроніадесъ полностью

— Смлый же ты, молодецъ! — сказалъ я, вздыхая и завидуя. Отъ времени до времени, посл прилежныхъ занятій, мн было очень весело видться съ Аристидомъ и Джемилемъ. Джемиль хотя былъ и не уменъ, и не разговорчивъ, но всегда радъ былъ меня видть, уводилъ меня къ отцу и угощалъ въ изобиліи всякими сладостями, кофеемъ и табакомъ, на который денегъ у меня еще не было; что касается до Аристида, то устоять противъ него, когда онъ былъ ласковъ или веселъ, было очень трудно. Многое впрочемъ не нравилось мн въ шалостяхъ и во вкусахъ его; часто они были вовсе не дтскіе и не невинные; совсмъ другого рода, непохожіе ни на «айенъ-гайенъ», ни на бумажныя трубочки Джемиля. Разъ Аристидъ взялъ съ собою на гулянье, которое было за городомъ въ праздникъ, нитки и иголку и сшилъ тихонько въ тснот платья двумъ небогатымъ женщинамъ; он хотли разойтись; платье у одной разодралось. Женщины начали кричать и ссориться; мужья и знакомые вступились. Заптіе подошли унимать. Я отъ страха и стыда сидлъ полумертвый и такъ и ждалъ, что насъ съ Аристидомъ изобьютъ или схватятъ и отведутъ къ паш; а онъ сидлъ около меня на камн спокойно и смотрлъ равнодушно и только мн шепталъ: «молчи! молчи!»

Нищаго обругать, старуху на улиц толкнуть, товарища въ училищ прибить, двушк, проходя мимо, сказать непристойность, — все это нравилось Аристиду. Джемиль самъ ничего, ни худого, ни хорошаго, ни вреднаго, ни забавнаго, выдумать не могъ, но всмъ дурнымъ поступкамъ Аристида онъ смялся и радовался отъ души и говорилъ только: «Аманъ! аманъ! Смотри, смотри, что онъ длаетъ!» И прыгалъ и рукоплескалъ тогда отъ восторга.

Меня же все это очень огорчало и безпокоило мою совсть; я нердко уходилъ отъ нихъ съ досадой или укорялъ ихъ, напоминая, что это грхъ, что это жалко или страшно.

Джемиль на минуту тогда задумывался и смотрлъ безпокойно то на меня, то на Аристида. Но Аристидъ толкалъ меня говоря: «Молчи ты! у попа живешь и самъ скоро попъ будешь… Убирайся, если теб что не нравится… Вареная ты говядина, а не паликаръ».

Потомъ на другой день въ училищ или на улиц онъ съ улыбкой и ласковыми словами протягивалъ мн руку, обнималъ меня, и я снова ему поддавался.

Могла ли нравиться отцу Арсенію моя дружба съ Аристидомъ и Джемилемъ?

Конечно не могла. Отецъ Арсеній былъ священникъ старинный, по-старинному хорошій. Онъ не учился богословію ни въ Константинопол, ни въ Кіев, ни въ европейскихъ городахъ, не зналъ германской ныншней апологетики, знаніемъ которой, быть можетъ, и справедливо гордится теперь наше новое духовенство. Для него все было ясно, просто и незыблемо. «Старое православіе одно хорошо, остальное все неправда; все даже смшно и нестерпимо глупо!»

Когда онъ говорилъ: «о полетизмосъ» (просвщеніе), надо было понимать подъ этимъ словомъ «христіанство», и христіанство настоящее, идеальное, то христіанство, которое иные зовутъ «мистическимъ», безъ всякаго прямого отношенія къ земному блаженству всего рода человческаго; однимъ словомъ, то христіанство, которое и я зову истиннымъ и которому я, теперь уже зрлый человкъ и семьянинъ не бдный, какъ ты знаешь, остался вренъ, вопреки всмъ соблазнамъ, всмъ слабостямъ моимъ и глубокимъ грховнымъ паденіямъ; вопреки тому, что съ раннихъ лтъ я началъ слышать вокругъ себя совсмъ иное, вопреки растлвающимъ примрамъ и грубо-чувственнымъ и самымъ изящнымъ, самымъ нжнымъ и тихо искусительнымъ примрамъ.

И теперь, живя не въ горахъ незабвенной моей родины, но на дальней чужбин, среди иной природы, на берегахъ мутнаго, торговаго и многолюднаго Дуная, среди иныхъ людей и самъ уже совсмъ иной, настолько измнившійся, насколько яблоня, обремененная осенними плодами, разнится отъ молодого полудикаго побга, который проситъ ухода и заботливой прививки отъ рукъ искуснаго садовника, — и теперь, говорю я, съ любовью и почтеніемъ хранитъ сердце мое память о старц этомъ и добромъ, и строгомъ, и простомъ за то, что онъ поддерживалъ во мн въ самый опасный и воспріимчивый возрастъ мой т чистыя, суровыя преданія, которыхъ духовный ароматъ наполнялъ воздухъ вокругъ очага нашей загорской семейной святыни.

Отецъ Арсеній не читалъ мн безпрестанныхъ наставленій: онъ и не умлъ ихъ долго читать; онъ становился краснорчнве лишь подъ вліяніемъ очень сильнаго чувства досады или радости. У него была дурная привычка въ обыкновенное время безпрестанно повторять одни и т же слова, самыя незначащія: «Будьте здоровы! будьте здоровы! Кланяюсь вамъ, кланяюсь вамъ, кланяюсь! Отчего? отчего? отчего?» — и на этомъ нердко останавливалась его рчь.

Но его собственный образъ жизни былъ уже самъ по себ наставленіемъ.