Мн казалось, что и отецъ Арсеній, и старушка парамана его, учителя вс и на улиц вс встрчные на лиц моемъ видятъ душу мою и говорятъ себ: «Вотъ онъ, этотъ распутный мальчишка Одиссей, который вчера былъ у блудной Вьены… не подходите къ нему и не пускайте его къ себ въ домъ!»
Однако я напрасно тревожился. Никто не говорилъ мн о Вьен, никто даже и не замтилъ моего волненія и моей тоски. Отецъ Арсеній не наблюдалъ меня внимательно; у него были иныя заботы. Ему нужно было что-нибудь боле ясное, чтобы привлечь все его вниманіе на состояніе моей нравственности. Это ясное не замедлило случиться.
Черезъ мсяцъ посл моего ночного бгства отъ дверей Вьены я встртилъ на улиц Джемиля. Я давно у него не былъ, и онъ сталъ звать меня къ себ.
У него была привычка довольно мило ласкаться и ломаться, когда онъ кого-нибудь изъ сверстниковъ о чемънибудь просилъ, и расположеніе его ко мн было, кажется, искреннее.
— Пойдемъ ко мн, — говорилъ онъ ласкаясь, — я теб скажу, все у меня есть… Все! все! Табакъ есть, конфеты естъ, варенье изъ вишенъ есть… кофе есть… раки есть. Аристидъ придетъ.
Я зашелъ; пришелъ скоро Аристидъ и началъ угощать меня раки, смшанною съ водой, и предлагалъ закусывать сладостями, и самъ пилъ, приговаривая: «Я все думаю о томъ, когда ты человкомъ будешь!» Я вьпилъ три стаканчика, мн понравилось; я выпилъ шесть, выпилъ еще и не совсмъ пьяный, а не такой, какъ всегда, пошелъ домой.
Дорогой со мной поравнялся старый кавассъ Ставри, поздоровался и спросилъ объ отц моемъ. Я, будучи уже какъ бы вн себя, началъ говорить съ нимъ на улиц пространно и громко, разсуждая о длахъ, какъ большой и опытный мужъ.
— Да, Ставри ага мой! — сказалъ я важно и небрежно, — да, эффенди мой, въ варварской въ этой стран жить трудно хорошему человку. Отецъ мой, конечно, какъ ты знаешь, человкъ хорошаго общества и состояніе иметъ значительное по нашему мсту, и въ дружб величайшей состоитъ съ такими важными лицами, какъ господинъ Благовъ и господинъ Бакевъ и эллинскій консулъ… Съ докторомъ Коэвино въ родств и въ древнйшей пріязни…
— Ну, Коэвино что! — сказалъ Ставри, — Коэвино дуракъ! Онъ никакихъ порядковъ не хочетъ знать…
Съ этими словами кавассъ хотлъ проститься и уйти отъ меня, но я удержалъ его за руку и началъ такъ громко увщевать его, чтобъ онъ взялъ въ расчетъ общественное положеніе отца, безпорядки турецкой администраціи и мои собственныя усилія на поприщ науки для будущаго благоденствія нашей семьи, — увщевалъ его такъ шумно и многозначительно, что прохожіе не разъ оглядывались на насъ и самъ Ставри, понявъ, въ чемъ дло, порывался уйти. Много разъ останавливалъ я его почти насильно, увряя, что «хотя этотъ свтъ и суетный, однако трудиться необходимо» и что «несомннно за грхи нашихъ праотцевь великое эллинское племя находится въ томъ жалкомъ положеніи, въ которомъ мы его видимъ теперь…»
— Богъ, все это Богъ! — восклицалъ я, указывая на небо.
— Оставь ты, дитя, теперь имя Божіе, — сказалъ мн наконецъ старый кавассъ. — Поди отдохни. Ты выпилъ, я вижу…
Меня это замчаніе нисколько не смутило. Мы были уже у воротъ св. Марины; я опять на минуту удержалъ Ставри и отвчалъ ему:
— Это ты правъ, киръ-Ставри. Но, знаешь самъ, выпить съ друзьями не грхъ… И Псалмопвецъ сказалъ: «Вино веселитъ сердце человческое, и хлбъ сердце человческое укрпитъ…»
Ставри, наконецъ, вырвался у меня, а я взошелъ шумно на дворъ, напвая одну насмшливую псенку про янинскую двицу, которая когда-то съ раннихъ лтъ, «проклятая», постриглась въ монахини и хотла жить свято, «въ ряс и съ четками», у церкви св. Марины, а потомъ выходила навстрчу юношамъ и говорила: «Прекрасный юноша! приди въ мою келью, мы будемъ тамъ одни, и я лежу тамъ, завернувшись въ рясу, какъ свжій сыръ въ полотн».
Никогда я не позволялъ себ пть громко на двор у отца Арсенія и тмъ боле такія свободныя псни. Я прошелъ прямо на кухню и не замтилъ, что отецъ Арсеній слдитъ за мной изъ открытаго окна. Въ кухн я началъ разсуждать громко и шутить со старою параманой.
Взялся помогать ей, все распвая громко «о молодой черниц», и началъ укорять ее въ томъ, что женщина она и хорошая, но не уметъ длать такъ вкусно иныя кушанья, какъ длаетъ моя мать…
Парамана смялась и уговаривала меня не кричать…
— Возьми лучше отнеси вс эти тарелки наверхъ, — сказала она.
Я взялъ пять-шесть тарелокъ въ об руки и, стоя посреди кухни, заплъ героическую псню:
Въ эту минуту въ кухню вошелъ отецъ Арсеній, посмотрлъ на меня съ минуту пристально, подошелъ и далъ мн сильную пощечину, не говоря ни слова.
Я усплъ только воскликнуть «за что!» и уронилъ вс тарелки, которыя и разбились въ дребезги.
Посл этого мн сдлалось дурно, я упалъ на кровать и заснулъ крпкимъ сномъ до самой ночи.
