Одиссей Полихроніадесъ полностью

И вотъ и теперь я съ улыбкой (съ такою улыбкой, съ какой я желалъ бы, чтобы мой собственный сынъ вспоминалъ обо мн!) вспоминаю о сдинахъ его; вижу предъ собою его необыкновенно длинную блую бороду, которую онъ иногда бралъ шутя за конецъ и, приподнимая его, говорилъ: «не Арсеніемъ надо звать меня, а недостойнымъ Онуфріемъ, Онуфріемъ, Онуфріемъ гршнымъ! а? а? а?» (Потому что св. Онуфрія, великаго пустынника, изображаютъ съ сдою бородой до колнъ и ниже.)

И твердилъ онъ опять: «Онуфрій! Онуфрій!» и смялся, и хохоталъ, и веселился такимъ своимъ простымъ словамъ.

Вставалъ онъ рано, рано, до свту, шелъ слушать въ церковь или прочитывалъ то, что нужно по уставу; домой возвращался, садился у горящаго очага, выпивалъ одну турецкую чашечку кофе и долго молча курилъ агарянскій наргиле, размышляя предъ огнемъ очага… Это была его дань плоти и турецкому на насъ вліянію. Потомъ онъ занимался. Онъ заботился о перевод всего Св. Писанія съ греческаго на албанскій языкъ. Онъ полагалъ, что и творенія нкоторыхъ свв. отцовъ, какъ разъясняющихъ боле въ приложеніи къ жизни евангельское ученіе, необходимо было бы перевести на этотъ языкъ. Онъ самъ былъ родомъ албанецъ, и его мать, столтняя старица, которая тогда еще была жива и жила въ одномъ дальнемъ горномъ селеніи, ни слова не знала по-гречески.

Многіе люди высшаго класса въ Янин укоряли отца Арсенія за эти ученые труды его. Они говорили ему: «Оставилъ бы ты, старче, лучше въ поко своихъ арнаутовъ блошапошниковъ! Азбуки у нихъ своей, слава Богу, нтъ: написана она, какъ слышно, была у васъ на капустныхъ листахъ, и вы ее съли. Оно и лучше такъ. Не довольно разв съ насъ столькихъ народностей, которыя, какъ плевелы, пробились по всему Востоку изъ-подъ благодатныхъ всходовъ эллинской пшеницы? Молдо-валахи, сербы, болгары-дьяволы, куцо-влахи, изъ которыхъ намъ неизвстно еще, что для насъ выйдетъ. Останутся дикіе арнауты при своемъ неписьменномъ язык, падетъ скоро Турція, и мы овладемъ хоть ими посредствомъ нашего божественнаго языка, такъ какъ бытъ и нравы ихъ схожи съ нашими, и станутъ они хорошими греками, какъ стали суліоты и другіе, подобные имъ, ибо они прямо изъ варварской гомерической безграмотности своей влились въ свтлый потокъ нашего вковчнаго эллинскаго просвщенія. А утвердишь ты языкъ ихъ писаніемъ, хотя бы нашими буквами, хотя бы турецкими, и вырастетъ еще одна голова у этой ужасной гидры, съ которой даже Гераклу всесильнаго греческаго ума не подъ стать бороться, ибо разнородныя главы эти, которыя зіяютъ на насъ и съ Дуная, и изъ Балканскихъ ущелій, и съ Черногорскихъ высотъ, и изъ дальней арабской Сиріи, — всмъ этимъ зіяющимъ главамъ одинъ неизмримо обширный желудокъ-кормилецъ скрытъ въ гиперборейскомъ мрак Невскихъ береговъ! Да и что за языкъ этотъ нашъ арнаутскій! Іоаннъ Предтеча, «Іоаннисъ Продромосъ», по-албански выходитъ «Янни-Перидромосъ» — «Яни-чума». Это даже и грхъ бы такъ говорить и писать, а такъ говорится и переводится».

Такъ полушутя, полусерьезно говорили отцу Арсенію иные купцы, доктора и ученые наставники наши. Такъ говорилъ Куско-бей, такъ говорилъ особенно Несториди, когда былъ въ Янин. Если была въ словахъ этихъ и шутка, то лишъ потому, что вс люди эти знали: не справиться старцу и съ сотою долей того труда, который онъ желалъ бы свершить. Но отецъ Арсеній былъ истинный, искренній попъ; онъ былъ и патріотъ, конечно, какъ всякій грекъ, но православіе политическое никогда не могло въ немъ исказить и затмить вполн духовнаго, настоящаго православія, простой и великой мысли о загробномъ спасеніи многихъ душъ, осужденныхъ неизбжно здсь на земл вчно страдать и вчно гршить!

И на вс эти умныя рчи, въ которыхъ, надо сознаться, было много односторонней истины, съ точки зрнія нашего греческаго этно-филетизма, отецъ Арсеній отвчалъ свое: «Нтъ, добрый человче мой, нтъ. Надо и этихъ ржавыхъ людей просвтить истиннымъ свтомъ!.. Когда еще они выучатся такому высокому языку, какъ эллинскій, а пока пусть на своемъ читаютъ. А греки не пропадутъ до скончанія міра, не бойся, не бойся, не бойся! Говорятъ, Петръ Великій россійскій сказалъ: «Музы, покинувъ Грецію, обойдутъ весь міръ и снова возвратятся на свою родину…» Не бойся, Россія и Греція — вотъ два столпа вселенскаго православія, и грековъ самъ Господь нашъ Богъ милосердый хранитъ!»

И мн случалось слышать въ дом отца Арсенія такіе споры, и не только слышать, но даже и понимать ихъ такъ хорошо, какъ только могъ понимать я ихъ въ т годы. Выразить и разсказать словами я тогда не могъ, конечно, и сотой доли того, что могу выразить теперь; но понимать полусознательно, получувствомъ, полумыслью — я понималъ очень много и тогда.

Въ минуты, свободныя отъ своихъ занятій, отецъ Арсеній училъ азбук своихъ маленькихъ внучатъ; иногда шутилъ и смялся съ ними, заботливо вникалъ въ ихъ распри, разспрашивалъ подробно, мирилъ и даже билъ ихъ иногда, но не крпко, не гнваясь въ сердц своемъ и приговаривая: «Еще хочешь? еще? море-мошенникъ ты этакій? А?»