Къ бднымъ онъ былъ милостивъ и жалостливъ и нердко наскучалъ богатымъ людямъ, ходя по домамъ и выпрашивая у нихъ для этихъ бдныхъ деньги, когда у него самого недоставало. Старый Бичо, Бакыръ-Алмазъ иногда, принимая его у себя, восклицалъ: «Ужъ вижу я, ты опять хочешь, мой попъ,
Но отецъ Арсеній настаивалъ смясь и шутилъ настаивая, и хоть не много, но добывалъ денегъ отъ почтеннаго архонта, который и самъ, впрочемъ, былъ человкъ набожный и добрый.
Меня старецъ самъ иногда будилъ рано и полусоннаго велъ съ собой въ церковь, напоминалъ — какого святого сегодня, заставлялъ пть и читать, чтобы не отставать отъ церковной діаконіи, а по большимъ праздникамъ и по воскреснымъ днямъ я всегда плъ и читалъ Апостола, какъ и дома въ Загорахъ.
Могъ ли такой старецъ благосклонно относиться къ моей новой дружб съ молодымъ сорви-головой корфіотомъ и съ турченкомъ, который, какъ вс почти турчата, у насъ считался нсколько развращеннымъ?
Посл того какъ Аристидъ и Джемиль постили меня раза два, отецъ Арсеній спросилъ у меня: «Часто ты бываешь у этого
Я солгалъ и сказалъ, что рдко. Мн было такъ весело съ Аристидомъ! «Какъ знаешь, сказалъ священникъ, только я скажу теб, берегись ты такихъ молодцовъ». Больше онъ на первый разъ ничего не сказалъ; а я поспшилъ только предупредить моихъ друзей, чтобъ они на нашъ дворъ не ходили за мною часто и что я и самъ ихъ найду, гд нужно. И стали мы почти неразлучною троицей: то у Аристида, то у Джемиля въ дом, то за городомъ, то у дальнихъ кофеенъ на лужайкахъ, и все смхъ громкій, веселыя псни, разсказы непристойные, пересуды и насмшки надъ старшими… Я заботился только объ одномъ, чтобы не слишкомъ опаздывать вечеромъ; тогда бы отецъ Арсеній замтилъ, что я уже слишкомъ много гд-то гулялъ, и узналъ бы истину.
Аристидъ не разъ уговаривалъ меня сходить съ нимъ вмст въ
— Куда хочешь: хочешь къ Анн, хочешь къ Вьен, хочешь къ Ниц; хочешь, наконецъ, къ черной арабк Бессире? Я ихъ всхъ знаю. Арабка — это любопытне; у Анны волосы очень густые и длинные; Вьена лучше всхъ смяться и шутить уметъ; а Ница первая по красот и такая благородная, какъ самая важная мадама. Въ шелковомъ черномъ плать, и родинка на щек, и даже братъ у нея родной офицеромъ въ Эллад служитъ. Ее паши любили. Куда хочешь?
Я вздыхалъ и говорилъ, что мн страшно и грхъ.
Онъ называлъ меня дуракомъ и опять немного погодя предлагалъ то же.
— Вдь не въ монахи же ты готовишься.
— Грхъ! — отвчалъ я ему.
И было мн очень жалко чистоты моей.
Однако я ршился, наконецъ, и пошелъ съ нимъ. Онъ повелъ меня къ Вьен, которую онъ больше другихъ любилъ за веселый нравъ.
Былъ тогда темный вечеръ; втеръ дулъ сильный: листья въ садахъ шумли, мн казалось, какъ-то сильне и страшне обыкновеннаго. Аристидъ несъ фонарь; я шелъ за нимъ, и сердце мое крпко билось. Наконецъ привелъ онъ меня въ узкій и темный переулокъ по глубокой грязи и остановился у маленькой калитки въ большой и длинной стн.
Онъ хотлъ уже постучаться, но я остановилъ его и сказалъ ему:
— Аристидъ, душа моя, Аристидъ!.. Подожди!.. Скажи мн, именемъ Бога тебя умоляю, что мы тамъ будемъ длать? Умоляю тебя!..
— Не бойся! не бойся, глупый, — отвчалъ Аристидъ, — ничего мы не будемъ худого длать. Сядемъ, поклонимся старух тетк и Вьен самой. Он скажутъ: «Добраго вечера… Какъ ваше здоровье?» А мы скажемъ: «Благодарю васъ, какъ ваше?» Он опять: «Благодарю васъ…» Потомъ варенья хорошаго и кофе намъ подадутъ, вина и сигарки… Мы поговоримъ благородно и вжливо и уйдемъ.
Если бъ не упомянулъ о вин, я бы можетъ быть пошелъ смле; но мысль о вин напугала меня еще больше. Я подумалъ, что могу напиться пьянъ, и тогда, кто знаетъ, на что я ршусь!.. Я вспомнилъ въ этотъ мигъ кроткія очи матери, воздтыя къ небу съ мольбою, отца больного и трудящагося на дальнемъ Дуна въ борьб со злыми людьми; веселый, правда, но опытный, испытующій взглядъ отца Арсенія и густыя брови Несториди, который такъ сердечно ненавидлъ всякій развратъ… Ночь была такъ темна… Листья подъ страшною стной такъ страшно шумли…
— Нтъ! — сказалъ я, — нтъ, Аристидъ, пусти меня… Я стыжусь…
Аристидъ началъ стучаться.
— Постой, Аристидъ, — говорилъ я, — постой…
— Зачмъ?
— Говорятъ теб, я стыжусь… Боже мой! Боже!.. Стыжусь я; море Аристидъ мой, стыжусь…
Аристидъ оттолкнулъ меня отъ замка и началъ опять стучаться. Но въ эту минуту я вырвалъ изъ другой руки его фонарь (онъ былъ мой, а не его) и убжалъ домой по камнямъ и грязи, преслдуемый его проклятіями и бранью.
Я дня три посл этого былъ печаленъ, вздыхалъ, молился, твердилъ слова псалма: «Окропиши мя иссопомъ, и очищуся; омыеши мя, и паче снга ублюся»; уроки даже, которые я всегда вытверживалъ такъ прилежно, и т не давались мн.
