Но как-то раз, когда он трудился в саду вместе с работавшими у него крестьянами, один из них, чей взгляд достигал дальнего конца центральной аллеи, произнес:
— Господин Карр, к вам куча народу заявилась!
— Это невыносимо! — воскликнул Альфонс Карр. — Ну и кто это, женщины или мужчины?
— Женщин поболе будет, — ответил крестьянин.
Если бы это были лишь мужчины, то, по всей вероятности, Альфонс Карр, с утра пребывавший в дурном настроении, устроил бы им ту еще встречу.
Но это были женщины, и потому, будучи учтивым кавалером, Альфонс Карр ограничился тем, что топнул ногой и прошептал:
— Честное слово, это невыносимо!
После чего он удалился в свой кабинет, но не столько для того, чтобы работать, сколько для того, чтобы подумать, как избежать подобных нашествий впредь.
Он взял в руки книгу и зажег сигару.
Вот что происходило тем временем в саду, а главным образом под тем сводом вьющихся розовых кустов, о котором я рассказывал как об оазисе, спустившемся прямо из небесного рая.
Под ним сидели три особы: родственница Альфонса Карра, графиня де М***, его приятельница, и русский князь, тот самый, что уже дважды упоминал о планах вдовствующей императрицы Всероссийской посетить сад Альфонса Карра.
Внезапно у одного из концов этого зеленого туннеля появляется пожилая дама со спокойным, благородным и печальным лицом.
Родственница Альфонса Карра встает, делает пару шагов навстречу неизвестной посетительнице и кланяется ей.
С чопорным видом дама проходит мимо, даже не отвечая на приветственный поклон.
Затем она выходит с другой стороны беседки, по-прежнему в чинном молчании.
Следом за пожилой дамой идет молодой человек.
Подобно ей, он проходит мимо, не здороваясь.
За ним следуют две дамы, они проходят мимо, глядя на них и не здороваясь, как и пожилая дама, и идут дальше.
Затем проходят две другие дамы, затем еще четыре и так далее все участники кортежа.
Видя подчеркнутое нежелание пожилой дамы отвечать на поклон и стремление ее свиты подражать ей в этой бестактности, родственница Альфонса Карра возвращается на свое место и вновь садится подле графини М***, испытывающей такое же удивление, как и она.
Обе тотчас оборачиваются, охваченные одним и тем же стремлением — справиться у князя ***, что это за безмолвная процессия.
Но князь *** молча встает, пристраивается к свите и в свой черед проходит мимо них, не сказав им ни слова и даже не взглянув на них.
Обе дамы ошеломлены: все это походило на какой-то розыгрыш.
Наконец, проходит последний участник кортежа, это был мужчина; то ли он был вежливее всех остальных, то ли, находясь вне их поля зрения, мог позволить себе такой знак вежливости, но, так или иначе, он поклонился.
Как вы понимаете, один из восемнадцати — не так уж и много.
Одна из сидевших дам не смогла удержаться и отметила это проявление учтивости, промолвив:
— Видимо, этот последний господин воспитан лучше остальных.
В эту минуту один из крестьян, работавших у Альфонса Карра, вбегает, весь растерянный, под зеленый свод и кричит:
— Сударыни, сударыни, это императрица!
Обе дамы остаются в крайнем изумлении; ни та ни другая не знали ее величество в лицо.
Тем временем, укрывшись за первым же кустом, князь *** отстает от свиты — но убедившись прежде, что в кортеже его видели, — и бросается в кабинет Альфонса Карра, крича:
— Императрица! Императрица в саду! Скорее спускайтесь вниз, ну скорее же, встречайте ее!
— А разве ее величество послала кого-нибудь сообщить мне о чести, которой она меня удостоила? — спрашивает Альфонс Карр.
— Она поступила намного лучше, мой дорогой Карр, она пришла сама.
— Позвольте сказать вам, что, на мой взгляд, она поступила, напротив, намного хуже, ибо оказалась в крайне неприятном и для нее, и для меня положении: она не застала меня дома.
— Как это не застала?
— Ну да, не застала, и, поскольку меня нет дома, я лишен возможности принять ее величество!
— Ах, любезный друг, довольно шуток! Скорее, скорее спускайтесь вниз!
— Не могу, поскольку меня нет дома. О, вот если бы ее величество предупредила меня, что она желает посетить мой сад, все обстояло бы совсем иначе: я не только остался бы дома, но еще и поспешил бы навстречу ей, причем вовсе не потому, что она императрица, а потому, что она женщина. Что поделаешь! Мы, французы, настолько учтивы по отношению к женщинам, что нам трудно добавить что-либо к этому по отношению к императрицам.
— Но все же, почему вы не хотите выйти, коль скоро я пришел сказать вам: «Императрица здесь»?
— Вы пришли от ее имени?
— Нет.
— Ну так вот, повторяю, я не спущусь вниз, и, если вы не понимаете, почему я с такой непреклонностью остаюсь в своем кабинете, поясню вам, что я никому не даю права прогуливаться у меня в саду без моего разрешения.
Князь *** удалился, крайне удивленный тем, что какой-то садовод, крестьянин и, еще того хуже, поэт, не бросился вниз сломя голову, когда ему сказали, что императрица, каковы бы ни были ее мотивы, оказала ему честь, переступив порог его калитки.
Не стоит и говорить, что вскоре он снова занял прежнее место в кортеже.
