Мои спутники — а главное, Локруа, самый восторженный из всех, — никаких особых возражений не высказали; окружающий пейзаж восхитителен: он включает вулканические горы с голыми вершинами и зелеными склонами, которые покрыты розовым вереском и желтыми и белыми цветами, похожими на цветы шиповника, но растущими на кустах без колючек; подножие этих гор утопает в непроходимых зарослях миртов, земляничников и мастиковых деревьев.
Среди всего этого змеится речка, берега которой поросли тамариском и которую бороздят рыбы, своими резкими движениями в ответ на наше присутствие мечущие серебряные молнии.
Одна из этих рыб имеет неосторожность надуть свой плавательный пузырь и подняться на поверхность воды: Ле Грей надвое перерубает ее пулей.
К несчастью, с ней случается то же, что и с моей афалиной: она идет ко дну.
Вальден и Картуш, хоть и удерживаемые мною, дают себе волю: бедные собаки не ступали на землю со времен Монако, но, какие бы круги они ни описывали, им удается поднять лишь одного дрозда и дюжину тех самых прелестных птиц с зеленым, голубым и оранжевым оперением.
Довольно крупная птица взлетает из-за тамарисков, прилегающих к реке; не целясь, я стреляю в нее, и она падает среди зарослей по другую сторону течения.
Капитан, который охотится на том берегу, видит, как она падает, и кричит, что мне не надо беспокоиться из-за нее.
Тем временем Бремон рыбачит в устье реки. Но, называя это устьем, я ввожу географов в заблуждение: на самом деле у реки нет устья, и она теряется в песках, не доходя шагов десяти до моря, с которым ее связывает подземное русло.
Примерно на километр вверх по течению реки вода в ней горьковато-соленая, и пить ее невозможно.
Василий, отведавший ее, заявляет, что теперь не в состоянии подать нам завтрак: он чересчур занят собой, чтобы позаботиться о других.
Мы дали ему разрешение отойти куда-нибудь подальше.
Бремон наловил некоторое количество рыбы, в основном султанок; но после трех закидываний невода он заявляет, что рыбы в реке хитрее морских рыб.
Одни, судя по всему, зарываются носом в песок, и потому сеть проходит над ними, а другие прыгают выше нее.
Так что в неводе остается лишь мелюзга, воспитание которой еще не завершено.
Василий привез на берег свою накидную сеть, чтобы посоревноваться с Бремоном, но выпитая им речная вода полностью вывела его из строя.
Определенно, завтраки на траве доставляют удовольствие лишь молодым людям в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет. Сидя на солнцепеке, мы давились завтраком, добрую треть которого составлял морской песок.
Капитан вернулся, но не с убитой птицей, а с живой. Он поймал серого вороненка примерно трех недель от роду; птица, которую я убил, приходилась ему отцом или матерью. Я решаю усыновить сироту: он войдет в состав бортового зверинца и будет носить имя Полутраур.
Мы с капитаном первыми поднялись на борт шхуны: капитан — чтобы приготовить судно к отплытию, я — чтобы написать несколько этих строк.
Для того чтобы сегодня и впредь созывать на борт наших спутников, был выбран белый сигнальный флаг с синим крестом Святого Андрея. В четыре часа пополудни все уже на борту; ветер по-прежнему попутный, мы снимаемся с якоря и отплываем.
Рассчитывая на речную воду, капитан не запасся питьевой водой на острове Ла Маддалена; но Василий кричит нам:
— Не пить эта вода! Я уже пить, и вот!
Так что не стоит рисковать; у каждого из нас будет по литру питьевой воды в день, а умываться придется морской водой, то есть не умываться вовсе.
Последние три дня у нас уже нет хлеба и мы грызем сухари.
Решено было заставить Жана испечь хлеб, но он наотрез отказался.
— Худшее, что может со мной случиться, это быть расстрелянным, не правда ли?! — воскликнул он. — Так вот, по мне лучше быть расстрелянным, чем выпекать хлеб!
Ответить на подобное заявление было нечего. Так что мы ничего и не ответили и грызем сухари, благо у всех нас крепкие зубы.
Спустя полчаса после отплытия мы проходим по проливу Орсо. Название этому проливу, весьма опасному из-за рифов, таящихся под поверхностью воды, дала свое имя скала, причудливо изрезанная и похожая на медведя, бредущего тяжелым и осторожным шагом.
С левой стороны простирался остров Капрера, владение Гарибальди.
Будучи изгнанником и чуть ли не пленником на острове Ла Маддалена, Гарибальди видел простиравшийся перед ним пустынный и скалистый остров Капрера.
И этот человек, двадцать лет своего существования употребивший на то, чтобы сражаться за свободу Нового и Старого света, и вся жизнь которого была одним долгим самоотречением и вечным самопожертвованием, печально улыбался при мысли, что ему некуда приклонить голову.
И тогда он сказал самому себе: «Тот, кто станет владеть этим островом и жить на нем в одиночестве, вдали от людей, умеющих лишь преследовать других и подвергать их гонениям, будет счастлив!»
Спустя десять лет Гарибальди, вовсе не предполагавший, что этим счастливым смертным может быть он сам, унаследовал от своего брата сорок тысяч франков.
