За тринадцать тысяч франков он купил этот остров, предмет его мечтаний; потратив еще пятнадцать тысяч франков, он купил небольшое судно, а на оставшиеся деньги, прибегнув к помощи своего друга Орригони и своего сына, начал строить тот белый дом, что виден с моря, единственное жилище на всем острове.
Так вот, если австрийские пули и неаполитанские ядра пощадят его, как пощадили его бразильские пули и ядра, именно сюда вернется умирать тот, кто подарил целые провинции и, быть может, подарит целое королевство королю и кто, владея лишь своей скалой, ничего не примет от этого короля, даже шести футов земли, чтобы уснуть там вечным сном.
Так стоит ли сравнивать его с Цинциннатом, отложившим в сторону меч, чтобы вернуться к плугу? У Цинцинната было поле, коль скоро у него был плуг! Цинциннат был богач и аристократ в сравнении с Гарибальди.
Остров Гарибальди имеет три гавани: две небольшие, безымянные, и одну более крупную, именуемую Порто Пальма.
Я полагал, что в отсутствие Гарибальди остров полностью необитаем.
У меня было огромное желание остановиться в одной из трех гаваней острова и совершить паломничество к этому дому, но одно из его окон внезапно открылось, и с помощью подзорной трубы я увидел появившуюся в оконном проеме женскую голову.
И потому, подумав, что мое паломничество обернется бестактностью, я даже не стал заговаривать об остановке на острове.
Идя все время при попутном ветре, все время со скоростью восемь узлов, наша шхуна обогнула остров Порко и вскоре оказалась у выхода в открытое море.
Мы прошествовали туда, словно вступая во владение собственным царством, но уже через час ветер стал стихать и движение наше замедлилось.
Неужели нам предстояло попасть в один из тех чудовищных средиземноморских штилей, которые длятся порой две-три недели, а то и месяц?
Ветер продержался весь вечер и всю ночь, но такой слабый, что за час мы проходили вначале всего лишь две мили, а затем не более одной.
Ночью нам нанесли визит две или три афалины. Мы слышали их шумное дыхание и видели взметавшиеся кверху двойные серебряные струи воды, которые они испускали из своих ноздрей; но ни одна из них не подплыла к нам достаточно близко, чтобы я повторил на ней опыт, предпринятый мною на пути из Кальви к Аяччо в отношении ее сородича.
Утром рядом со шхуной показались две акулы, лениво плывшие мимо.
Подозвав повара, мы велели ему отрезать кусок мяса, прицепили это мясо к специальному крючку для ловли акул и забросили крючок в воду; но их сиятельства явно были сыты, ибо они даже не повернулись мордой в нашу сторону и проплыли в ста шагах от нас.
Узнать, что по соседству с вами плывет акула, нетрудно: ее спиной плавник торчит снаружи, в то время как сама она скрыта под толщей воды. Этот плавник, совершенно особый у акул, не позволяет ошибиться в отношении породы того, кому он принадлежит.
Около девяти часов утра море окончательно успокоилось.
Мы, как у нас было принято, завтракали на палубе, как вдруг Локруа воскликнул:
— Гляньте-ка! Что это там такое?
Все повернули глаза в ту сторону, куда указывал его палец, после чего раздался дружный крик:
— Черепаха! Черепаха!
— Шлюпку на воду! — крикнул капитан.
В одну минуту шлюпка была спущена с палубы на воду, и туда сели Подиматас и Луи Пассерель.
Я уже говорил, что призванием Луи Пассереля как рыбака была ловля черепах.
Понятно, что все тотчас прервали завтрак и занялись черепахой.
Она неторопливо плыла, панцирь ее куполом вздымался над зеркальной поверхностью моря, а из воды высовывались голова и, время от времени, две лапы.
Гребцы заставили лодку описать большой круг, так что теперь они плыли ровно позади черепахи, которая продолжала свой путь, наслаждаясь спокойствием воды и явно не подозревая об угрожавшей ей опасности.
Тем не менее опасность эта становилась все ближе.
По мере того как расстояние между лодкой и черепахой сокращалось, Подиматас все осторожнее загребал воду веслами, в то время как Луи, распластавшись на носу лодки, почти до пояса свешивался с нее.
Черепаха продолжала плыть, выказывая беспечность, свидетельствовавшую о том, что она чувствовала себя в полной безопасности.
Ловцов и черепаху отделяло расстояние, превышавшее длину лодки не более чем вдвое.
Подиматас в последний раз взмахнул веслом и замер в неподвижности.
Лодка бесшумно и быстро скользила по водной глади; Луи вытянул вперед обе руки и схватил черепаху за задние лапы.
И тут началась схватка, в ходе которой нельзя было понять, то ли черепаха стаскивает человека в воду, то ли человек тащит черепаху в лодку.
Наконец, как это почти всегда и случается, победа досталась вероломству и коварству: мы увидели, как сверкнуло на солнце желтое брюхо черепахи, и минуту спустя она уже была в лодке.
Громкие торжествующие крики, раздавшиеся на шхуне, как награда докатились по поверхности моря до победителей, которые в ту же минуту стали грести к судну, отстоявшему от них более чем на милю.
