– Пока они стоят, есть надежда, – говорит Лючио.
Микель не спорит.
– Я тоже останавливаюсь полюбоваться. Картиной, по которой вы обмираете, – говорит он, не глядя на меня, но все-таки различая. – Видите, он их любил. Женщин, я имею в виду. К лучшему или худшему.
В его тоне нет ни капли обычного презрения.
– Вы провели в церкви так много часов, созерцая эту картину. Недели или месяцы, если сложить, – говорит он, подняв палец, словно это преступление. – Может, картину мужа легче полюбить, чем его самого? – насмехается он.
Надо мной или над мужем, не знаю.
– Что вы за это время узнали? Разглядывая, размышляя? Нельзя так усердно изучать картину и ничего не сказать о том, что узнал!
– Полегче, старина. – Лючио встает на защиту. – Не в каждой картине урок.
Я часто наблюдала, как Микель унижает честолюбивого молодого художника.
– Что это за мазня? Ты привел дворнягу и она нагадила на холст? – прорычал он на подающего надежды молодого художника, принесшего рисунок в лоджию.
Тот не вернулся. Но сегодня впервые я съеживаюсь от его слов. Он смотрит на меня, теперь мягче.
– Вы так ничего и не ответили, – говорит он. – О чем вы думаете, когда сидите часами перед Святой Елизаветой и Девой Марией?
Я колеблюсь. Даже не знаю, пропустить вопрос мимо ушей или ответить.
– Я скажу вам, о чем вы думаете, – отвечает Микель. – Вы думаете, что у этих женщин есть то, чего нет у вас. Что у них есть тайна, которую вы жаждете узнать, но можете только предположить. Вы приходите к ним снова и снова не из-за красоты, а из-за муки, что у них что-то есть, а у вас этого нет. Эти мучения вас притягивают. То, что прошло и не повторится. Если вы уже страдаете, ничто вас больше не обидит.
– Пусть за ваше творчество вас называют il Divino, вам не дано знать, о чем думают женщины.
– Allora! Давайте я уточню. Нельзя не отметить, что этой работой вашего мужа стоит гордиться. Но мертвые мертвы. Если их понять невозможно, довольствуйтесь тем, что все это в прошлом.
– Кое-что не проходит так быстро, как остальное, – возражает Лючио.
– С вас все еще требуют денег? – усмехается Микель.
– Долги есть долги, – отвечаю я.
– Долги мужа, не ваши. И много?
– Больше, чем я могу заплатить. Каждый год я все больше отстаю.
– Почему вы не выйдете замуж? – спрашивает Микель.
– А вы? – отвечаю я.
– Если я пойду воевать, мне будут платить, – вставляет Лючио с растущим разочарованием. – Нам нужны деньги.
– Не глупи! – повышает голос Микель.
Лючио, кажется, ошеломлен.
– Надеюсь, у тебя хватает ума, чтобы понять: заплатят, только если Папа Римский сдержит слово и если ты выживешь.
Потом он обращается ко мне.
– Ваши друзья из купцов, они не разорились с этой войной? Они вас не приютят?
– У Марчелло большая семья; их дом уже набит родственниками с севера, которые потеряли жилье, – смущенно говорю я, не упоминая сарай в Прато, предложенный Бьянкой.
Непрекращающееся раздражение Микеля утомляет. «Кто, кроме Микеля, перевернет комнату вверх дном своими мыслями?» – сказал однажды Мариотто.
На мгновение он замолкает.
– Заканчивайте начатое, – говорит он.
– Что? – спрашиваю я, заламывая под фартуком руки.
Он будто не замечает моего смущения. Но, конечно же, из его поля зрения ничто не исчезает.
– Ваш муж был талантлив, – замечает Микель. – Но я слишком хорошо его знал, чтобы поверить в его терпение и изобретательность.
Микель замолкает и смотрит на меня. С большей, чем обычно, подозрительностью, с которой он взирает на окружающий мир. Или для моих виноватых глаз мир становится зеркалом. Я молчала, когда Мариотто украл у меня рецепт. И точно так же промолчала, когда обнаружилось, что рецепта нет, когда яркий белый цвет начал исчезать с картин по мере их высыхания, со временем становясь полупрозрачным. Под ним стали просвечиваться линии набросков. Я думала, что победила известное качество белой краски, которая начинает чернеть. Но краска, под которой видны поиски художника? Это провал, навлекший как ярость заказчика, так и позор для художника.
– Любой тупица может помешаться на цвете.
Микель снова оживляется, разрезая воздух жилистыми руками. Руки, которые сами по себе кажутся высеченными из мрамора.
– Дух картины, живость заключаются в персонажах. Вот если бы белый мог дать что-то другое.
Мысли его блуждают, глаза скользят по комнате слева направо и справа налево.
– Мариотто говорил, что белый на картине должен танцевать, – вспоминаю я.
– Танцующий белый? А это идея!
Его энтузиазм меня поражает. Мариотто и Микель строили взаимопонимание на дружеских спорах, их обмен мнениями приправлялся энергичными перепалками.
– Антония, есть люди, которые заплатят большие деньги за идеальную белую краску. Деньги, которые помогут оплатить расходы по дому здесь, во Флоренции. И для мальчика будет безопаснее.
– Чего я только не перепробовала, – сообщаю я, смиряясь с тем, что Микель уже знает, что именно я создала краску, проданную Мариотто как свою.
– Мел и мрамор? – уточняет он.
– И левкас, и каракатица. Квасник и травертин Тиволи, кальцинированный рог оленя, кости.
Я перечисляю список.
