Мое тело это помнит, я приспосабливаюсь: размеренное дыхание и движения, устойчивый ритм созидания. Выдувание сосуда каждый раз словно маленькое чудо. Каждое мерцающее изделие – миниатюрный кусочек памяти, сокровище у меня на ладони. Дверь в иной мир.
К полудню ко мне приходит Талия, чтобы помочь складывать дрова и подкладывать в печь поленья. Когда мы заканчиваем, я нетерпеливо заглядываю в нишу, где остывают изделия. Первая вещица лежит там с полуночи и достаточно остыла, чтобы показать.
Я кладу сосуд ей в ладонь.
– Подойди к окну. Поднеси его к свету.
Она крутит черный сосуд в руках. На свету он мигает и мерцает, как звезды.
– Как же тебе это удается?
Ее восторг – самая дорогая награда за работу.
Я перемалывала кварц, пока у меня не заболели руки, добиваясь двух размеров зерен: крупные частицы и мелкий порошок.
Затем я разбросала частицы кварца по металлической пластине, аккуратно раскатывая по ней первый сбор. Затем рассыпала еще один слой – мелкий порошок. Многослойность обманывает зрение, создавая ощущение сверкающих миров внутри других. Бездонную глубину небесного великолепия.
– Если звезды – карта, то наши дети быстро доберутся до загробного мира, – говорю я.
Талия поворачивает сверкающий сосуд на свету.
– Будто держишь в руке звездное ночное небо.
Я снова беру в руки трубку. Четырнадцать стеклянных сосудов для четырнадцати детей и один для моего мужа. Наши известняковые склепы часто с именем почившего и его семьи, вот и я напишу посвящение для каждой души на ткани, скатанной и спрятанной внутри. У каждого сосуда будет пробка и незаметное соединение, чтобы удостовериться: содержимое защищено. Потом мальчики отнесут их в тайную пещеру. Установят в нишах под чириканье ласточек. Они будут спрятаны в горе, которая открылась мне и моему сыну, вдали от зла, от воров и солдат Ирода. Безопасный путь в вечность для каждого ребенка.
Талия держит новый сосуд для Абдиэля, сына Сары и Иакова Старшего.
Имя означает «Слуга Божий». Как молитва родителей, что он однажды будет служить в Храме.
У меня всегда одна и та же молитва к Элишеве: «Пожалуйста, храни моего ребенка». Когда-то это было возможно: комендантский час, работа по дому, наказание за плохое поведение.
Но Лючио больше не малыш, который засыпал, положив голову мне на колени в Сан-Микеле-алле-Тромбе. Он тринадцатилетний молодой человек, который стремится защищать родной город и сохранить республику.
Двуличный Папа Климент заключил нечестивый союз с жестоким императором Карлом. С тем самым, который разграбил Рим, оставив улицы с телами убитых. Кто сжигал дворцы, грабил монастыри, пытал монахов из-за реликвий и продавал монахинь солдатам, а теперь призвал испанские войска для осады Флоренции.
– Я без борьбы не сдамся, – говорит Лючио. Он спокоен, но решителен.
Высокий для своего возраста, сложён, как кардинал, Лючио сидит в резном кресле и вертит в ладони черный стеклянный сосуд. Стекло, которым он дорожил с детства. Бьянка дразнила, что проберется в дом и украдет его после того, как потеряла свой. Который, как ему сказали, достался от отца.
Он, Микель и я сидим на лоджии, от выстрелов за стеной нам не по себе.
Микель смотрит на меня и ничего не говорит. Он вернулся во Флоренцию, работу над огромной капеллой Медичи приостановили, отправив его строить городские укрепления. Беспокойство проявляется в его теле, его худощавая сила сменяется жилистой пустотой. Впервые за много лет я хочу, чтобы вернулся Мариотто. Он бы знал, что сказать. Пошутил бы или отпустил скабрезность, чтобы успокоить друга.
– Ты понимаешь, что все это – разжигание войны, мальчик? – спрашивает Микель Лючио о взрывах, которые продолжаются за пределами наших стен днем и ночью.
– Папа Климент надеется разрушить нашу новую республику и восстановить управление семейством Медичи, – отвечает Лючио. – Ни одна правящая группировка не может прийти к соглашению, и правительство Флоренции в замешательстве.
– Помните, что в Риме тех, кто не умер от меча, поразила болезнь, которая шла от трупов? – говорит Микель.
Он пытается растолковать опасность того дела, в котором хочет участвовать Лючио, но сын непоколебим.
Вдалеке звучит взрыв.
– Если они возьмут Вольтерру, судьба Флоренции решена, – говорит Лючио.
– Да, согласен, там наши основные ресурсы, и это означало бы верную гибель, – подтверждает Микель.
Он встает и мерит шагами комнату. От страха сжимается сердце: никогда не видела Микеля в отчаянии. Он протягивает ко мне руки с мозолистыми ладонями.
– Эти руки дали жизнь человеку из мрамора. – Он сжимает пальцы в кулаки. – А теперь они участвуют в войне, которая превратит людей в пыль.
Сколько я его знаю, Микель всегда боролся против коллег и покровителей, каменных плит, крыши часовни, Папы, а теперь и города, где должен выполнить работу. И я вижу, чего это ему стоит.
Еще один взрыв, громче.
– Пойдете с нами в Сан-Микеле-алле-Тромбе? Помолимся вместе? – спрашиваю я Микеля.
– Если проломят стены, оставайтесь внутри, слышите? – говорит он, и к нему возвращается мимолетная ярость.
