Мы собираемся около источника прежде, чем солнце спрячется за горами, потом вся процессия отправляется к Пещере Семей. Вокруг тишина. Ни чириканья птиц, ни воя шакалов. Спокойно и тихо. Словно все живое отдает дань уважения погибшим.
В пещере тела поместят в ниши, выдолбленные в скале мужчинами. Через год, когда плоть обратится в прах, кости соберут в семейные склепы.
Во главе процессии женщины: они плачут, издают вопли, смешанные с пронзительным стоном, рвут на себе одежду, чтобы показать разрыв нормальной жизни с приходом смерти. В голосах не только горе, но и гнев. Вся боль и вопросы выражаются в гипнотических скорбных песнях. Я запрокидываю голову и смотрю в небо.
Вчетвером мы возвращаемся домой. Я, мой сын, Бохан и Талия. Она забирает у меня спящего Йоханана, чтобы я отдохнула. Но даже переход через двор застает меня врасплох. Около его любимого табурета, где зимой можно поймать солнечные лучи, на земле остались следы мужа.
Я падаю на колени и прижимаю ладони к земле внутри следов, оставленных живыми ногами. Губы шевелятся, но я не произношу ни звука, молча выплакивая невыразимое горе, чтобы не разбудить сына.
Недели после shav’a я плохо сплю и не отдыхаю. Постоянная боль в животе и ужасно тошнит. Я никуда не выхожу, беспокоясь, как ко мне будут относиться. Проклянут ли меня другие, как Иска?
Меня столько лет презирали и третировали как бездетную, потом за то, что я слишком стара, чтобы выносить ребенка. А теперь меня осудят за спасение единственного сына, которого родила?
В мастерской я пытаюсь заглушить горе, создавая подарок для Иакова Старшего и Сары. Сверкающий черный сосуд, как у Цада, отполированный, изящный и пустой внутри, где будет посвящение их сыну:
Avdi’el bar Ya’akov K’shisha w’Sara.
«Абдиэль, сын Иакова Старшего и Сары».
Я медленно поднимаюсь к мастерской, любуясь безупречно синим небом, глубокими долинами, знакомыми горами и холмами. Но, куда ни глянь, все напоминает о муже. Нового черного сосуда на месте нет. Я слишком устала, чтобы сердиться, но, кажется, знаю, что случилось. Отдохну немного и разберусь.
Позже тем же вечером мы с Талией лежим на крыше. Она беспокойна и смущена и для Талии слишком тиха. Я спокойно жду, зная, что она собирается с духом, чтобы признаться.
– Я должна тебе кое-что сказать.
Я храню молчание, пока она собирается с духом. Я уже знаю, что она скажет. Она решается быстрее, чем я думала.
– Matrona-imma, я украла черный сосуд. Тот, который предназначался для Иакова Старшего и Сары.
– Когда ты его вернешь? – спрашиваю я, думая, что она вытащит его из кармана, и дело решено.
– Мне нужна была ткань, чтобы сшить отцу новую тунику. В его старой заплатка на заплатке. Торговец на рынке сказал, что египтяне считают, что черный цвет защитит их от хаоса. Он заплатил мне много, хватит и на накидку.
Я замолкаю, пусть немного помучается. Бохан с такой гордостью носит новую одежду.
– Расскажешь отцу, на какие деньги ты купила подарок, – наконец говорю я.
Это будет ей наказанием. Увидит, как расстроится Бохан. Мне надо с ним поговорить.
– А еще я купила инжир, – признается она. – Для нас с Йохананом.
Мне стоит некоторых усилий не улыбнуться при более невинном признании. Если она купила инжир у Айи, он мелкий и мясистый, слаще меда. Я понимаю искушение проглотить все сразу.
– Это все? – спрашиваю я, хотя чувствую, что нет.
– Можно задать вопрос?
– Один, – отвечаю я. – Нам надо отдохнуть.
– Тебе одиноко, matrona-imma? – спрашивает она.
Я прижимаю ее к себе.
– У меня есть ты. У меня есть Йоханан. Все, что мне нужно.
Луна над нами давно зашла, и темное небо усеяно звездами.
– Твое черное стекло как ночное небо, – говорит Талия тихим сонным голосом. – Мама говорила мне, что звезды как карта. Карта для душ, которые возвращаются домой.
Она скатывается мне на руку.
– Я тебя не оставлю, matrona-imma.
Я глажу ее по голове, и она засыпает.
На следующее утро я просыпаюсь на старом тюфяке Бейлы. Веду себя тихонько, чтобы не разбудить Йоханана. Слышу, как снаружи подходит Иаков, и хочу, чтобы он ушел. Я не пошла на еженедельный обед к ним в гости. Мой мир столь долго ограничивался общением с мужем, что мне трудно иногда бывать в других семьях.
Иаков Младший зовет тихо, я знаю, что он ждет. Йоханан возится, катится ко мне. Я лежу с закрытыми глазами, и сын прижимает пальчики к моим губам. Хочет, чтобы я посвистела. Но у меня нет желания свистеть, как удод.
– Не пойду, – говорю обоим, сыну и Иакову.
– Родители настаивают, – сообщает Иаков.
– Та? – спрашивает Йоханан, садясь и показывая на дверь. – Imma, та?
– Иаков, – отвечает мальчик за дверью.
– Иаков, входи, – зовет Йоханан.
– Если надо, я буду ждать до ночи, – говорит Иаков.
С него станется.
Я встаю, умываюсь, одеваюсь. Безрадостная повседневная рутина.
Когда я открываю дверь, Йоханан визжит от восторга, что видит Иакова.
По дороге в центр деревни к нам подходит мужчина. Увидев нас, он, кажется, поражен и на мгновение останавливается, часто моргая от утреннего солнца. Он поднимается по холму, и я вижу его лицо. Знакомые решительные черты лица. Биньямин. Один из друзей брата.
