Как там говорила однажды Лючия, есть два вида правды? Та, которую ты знаешь, и та, которую говоришь? Зия Лючия на самом деле не тетя. Зия Лючия, пролившая свет на тень. Лючия, которая бросила тень на свет, чья ложь разбила мне сердце и чья правда привела мне Бьянку. Кто принес мне этот миг мрака, туман оправданий, правду о том, что сделанное со мной менее позволительно, чем мой поступок.
– Лючио, пожалуйста, помни, что ты меня любишь, когда я кое-что тебе расскажу.
Лючио, сын Эудженио и Антонии.
Я говорю, он слушает. У него прекрасные глаза, светло-карие. Цвет, который художники видят как борьбу между светом и тенью. Но не у моего сына. Здесь цвет блестящего ума. Он впитывает мои слова, сохраняя спокойствие. А когда я заканчиваю, мы замолкаем.
– Не могу отделаться от ощущения, что мы с Мариотто, возможно, ссорились бы как отец с сыном, – говорит он. – Зио Джи любить легко. И он любит в ответ. А теперь я скажу тебе кое-что важное.
Он берет меня за руку.
– Одна мать стоит тысячи учителей.
От его слов у меня перехватывает дыхание. Не из-за легкости понимания, которую они раскрывают, – они показывают его молодым человеком. Он уже не ребенок, которого я всегда хочу держать под своим крылом. Чего бы стоило отказать ему в его яростной преданности Флоренции?
Я вникаю в каждую черточку его лица, его выражение. Запоминаю этот драгоценный миг. Он отворачивается и смотрит на стеклянный сосуд в руке.
– Помнишь, ты мне говорила: «Нельзя узнать, что внутри, и сохранить целым»? – спрашивает он.
Я киваю.
Он поднимается, и я думаю, что оставит меня одну в церкви.
Вместо этого он поднимается на верхнюю ступеньку алтаря. Вытягивает руку, крепко держа пальцами стеклянный сосуд.
– Может быть, теперь мы больше найдем, чем потеряем.
Раздаются раскаты взрыва, на пол падает гвоздь, картина на стене сдвигается набок. Лючио поднимает руку выше.
– То, чего тебе не расскажут венецианцы, выясним сами.
Еще одно затишье между взрывами.
Он открывает кулак.
Черное ночное небо с мигающими звездами летит по воздуху.
Звук ударившегося о плитку стекла. Война обнажает тайны. Скрученный комочек ткани, кусочки мерцающих кристаллов отлетают от осколков.
– Они хотят знать состав: как получается, что белый блестит сквозь черный, – говорит торговец Акила. – Не просто получить сосуд.
Он возвращает сосуд с ночным небом, который я довела до совершенства.
– Римляне всегда хотят получить то, что им не принадлежит, – говорю я.
Иаков Старший и Иосиф согласно бормочут. Они пришли помочь провести переговоры с Акилой, который приезжает каждую неделю из Святого города.
Йоханан с интересом за нами наблюдает.
Тонкий рыжеватый пушок на верхней губе и подбородке у него появился раньше, чем стал ломаться голос. Скоро и голос изменится.
– Если они сами узнают, рецепт обойдется им бесплатно, – говорит Йоханан, вставляя свое мнение. – Вопрос в том, насколько умен римлянин?
Иаков и Иосиф посмеиваются и хлопают сына по спине.
– Скоро, нет ли, но их ремесленники это узнают, – говорит Акила. – А для вас лучше живая прибыль, чем чистый убыток.
Меня словно ударили. Его намеки касаются моего возраста и выгоды, которую сын может не увидеть. Мои изделия покупают путешественники, стекающиеся в город. Их приобретают не для хозяйства – для красоты. Мерцающие безделушки, которые будут стоять среди других украшений в домах Амамеи. Но доход означает, что я смогу послать Йоханана учиться. Дать ему образование. Марьям уже отправила Иешуа в Кумран, и сын хочет учиться с ним вместе.
– Узнайте, сколько они предложат платить каждый год за рецепт, – говорю я.
Акиле, кажется, эта идея не по душе, ему бы заключить крупную сделку и получить комиссию. Он уходит от нас недовольный.
– Твой рецепт стоит больше, чем они готовы заплатить, – уверяет Йоханан.
– Вороватые римляне всегда грабят – так или иначе! – Иаков Старший стучит кулаком по столу. – Мы ведь не забыли, что за одно утро они убили три тысячи иудеев? Синедрион лишен власти. Что же дальше? Языческие статуи в наших храмах?
Деревенские мужчины рассуждают легкомысленно. Заявляют, что молятся о том, чтобы Рим направляла рука Владыки мира, но я по глазам вижу, что это не так. Они хотят выплеснуть зло и нанести удар другому злу. Истребить, а не наставлять, наказывать, а не прощать.
Иудеи выступают против своих. Люди не объединяются, а разделяются, и среди уймы разногласий ни одна мысль не кажется ясной. Смотрят друг на друга с оглядкой, в глазах подозрение. Отчаяние искривляет разум, пробуждает ярость, чтобы пустить в ход кулаки или оружие там, где чувствуется угроза. Но я никогда не видела, чтобы одна ненависть отменяла другую.
– Давай поднимемся на гору, – говорит Йоханан по дороге домой.
Он поднимается, прежде чем я соглашаюсь. Знает, что я пойду следом.
Он прыгает по каменистым уступам, как горный козел. Его икры упругие, крепкие, угловатые, как у отца, теперь он на целую ладонь выше, чем другие мальчишки его возраста. Он шагает впереди меня, замирает, затем низко приседает, завороженный.
