– Бесхвостая ящерица, – говорит он, когда я его догоняю.
Он стоит на четвереньках, изучая следы в пыли, читает их, как слова на свитке.
Этот ребенок счастливее, когда ходит босиком по земле, чем когда ест, и с самого раннего возраста стремится все исследовать. Копаться в щебне в поисках такого, на что другие не обращают внимания. Панцирь жука, выгоревшая на солнце челюсть дамана. Ему хватает мгновения, чтобы каждая черта и деталь существ, живых или погибших, осталась у него в памяти.
Раскладываю козью шкуру и сажусь.
– Imma, потрогай.
Он проводит моим пальцем по крошечным черным венам, пронизывающим прозрачную оболочку крыла стрекозы.
– Гладко? Но это не так.
Я восхищаюсь как невидимыми складками крыла стрекозы, так и тем, что сын их обнаружил.
Он берет палку и царапает на земле буквы.
Йоханан.
Я беру у него палку и пишу свои буквы.
Yoḥanan bar Zakhariya v’Elisheva.
Йоханан, сын Захарии и Элишевы.
Ходят слухи, что Иешуа, сына Марьям, разыскивают римляне.
Они уже однажды приходили за нашими сыновьями. Неужели придут опять? Что ценного я оставлю этому миру, если не сына?
– Ты бы могла писать истории, как священники, – говорит он.
Первые восемнадцать лет моей жизни я была в семье единственным ребенком, и отец не устоял перед искушением научить меня буквам.
– Только никому ни слова, – сказал он.
И я поняла, что не нужно хвастаться знанием языка. Я и сейчас верна обещанию. Но мне доставляет большое удовольствие и удовлетворение писать для сына.
– Ты пишешь лучше них. То, как ты загибаешь кончики букв.
Я передаю ему палку и снова ложусь на подстилку. Как быстро я стала уставать.
– Мама, проснись.
Йоханан берет меня за плечи и осторожно встряхивает.
Я сажусь, испуганная, сонная. Мне стыдно, что задремала и оставила ребенка без присмотра. Его всегда серьезное выражение лица вызывает чувство вины: почему он не беззаботен, как другие дети? Мать должна быть моложе, умнее.
– Ты кричала, – сообщает он. – Тебе что-то приснилось?
Его глаза встречаются с моими, и мы обмениваемся репликами без слов. Я слышу то, что он знает, что он видит. Образы мелькают перед моим мысленным взором. Все происходит на одном дыхании и быстро прерывается.
– Я не боюсь, – говорит он.
Напряженное выражение лица сменяется мягкостью. Мудростью принятия, которую мне хочется отвергнуть.
Я притягиваю его к себе и держу дольше, чем ему нравится. Облизываю палец, чтобы снять у него с лица грязь. Он морщит нос от вмешательства, отталкивает руку.
Потом откатывается от меня и одним быстрым движением ловит крыло стрекозы, выскользнувшее у меня из рук, и кладет в мешочек, привязанный на поясе. Вскакивает, указывает на что-то, и я поворачиваюсь.
К нам приближается облако пыли, поглощая голубое небо. Нет ничего необычного в том, что возникают пустынные бури и покрывают пылью города и села; если попадешь в такую, легкие забиваются песком.
– Придется поторопиться, мама, – командует он. – Не отставай.
Он уходит, и я иду за ним.
Дверь конюшни распахнута настежь, и мы вбегаем внутрь, захлопывая ее за собой. Мы стоим у двери, тяжело дыша и смеясь, а пыльная буря швыряет песок за нашими спинами. Домашний скот ревет и блеет, потревоженный шумным появлением. Мы хохочем до слез.
– Ну ты быстра, – говорит Йоханан.
– Или ты не торопился, – отвечаю я, зная, что он медлил ради меня.
Хотя соревнования между мальчишками происходят в мире, скрытом от матерей, я знаю, что у сына хорошая скорость, и это признано в деревне. Он не сильно отстает от Иакова Младшего в гонках по улице.
– Он как грек, – сказал как-то Иаков. – Он бы выиграл все состязания у атлетов, что вдвое старше.
Иаков сам в хорошей форме и просто хотел пошутить, но его отец побагровел от злости.
– Придержи язык! Мы не греки, не римляне! Мы сами по себе.
– Он шутит, – вступилась Сара, пытаясь успокоить мужа.
– Прости, abba, – сказал Иаков. – Я не хотел тебя расстраивать.
Он положил руку отцу на плечо.
– Ты родился, чтобы меня расстраивать, – рассердился Иаков Старший, сбрасывая руку сына. – Римское правление, греческая мысль. Все, что отвергает наши традиции. И женщины-язычницы…
Последнее сказано едва слышно, с яростью на лице. Язычницей он назвал Талию. Наши сердца сжались от обиды.
Возможный брак между Иаковом Младшим и Талией был запрещен, у Иакова Старшего с Боханом вспыхнула ссора. Тогда Бохан и его дочь ушли ночью, когда деревня спала. Иаков Младший пришел ко мне и рыдал в объятиях, клялся уйти за ней против воли отца. Но я знала, что этого не будет. Даже в отчаянии он предпочел бы одобрение отца, а не любовь к Талии.
– Обещаю, я буду осторожнее, – сказала Талия, держа в руках сосуд цвета ночного неба, прощальный подарок. – И постараюсь не торопиться.
– Ты можешь всегда вернуться ко мне, – сказала я.
– Ты будешь помнить меня, matrona-imma? – спросила она.
Я прижимаю ее к себе, целую в разгоряченный лоб.
– Пока на небе есть звезды, – отвечаю я.
