– Terra di Cava, Terra da Boccali. Даже венецианское стекло растирается в мелкую пыль. Но ничто не ловит свет так, как я себе это представляю. Для этого нужен гениальный ум.
– Гений – это безграничное терпение, – изрекает Микель. – Вы были замужем за Мариотто, так что у вас его предостаточно.
Чего у меня нет, так это пятидесяти флоринов для торговца стеклом из Муджелло. Если бы я знала, что использовали для того, чтобы заставить белое сиять, как звезды на черном стекле, это, по крайней мере, избавило бы меня от размышлений о том, что я еще не пробовала. Но мне было бы стыдно сказать это вслух Микелю. Еще подумает, что я прошу у него денег.
– Зио Джи говорит, что она нашла приключение на свою голову, – вступает Лючио. – Что приличный белый цвет по хорошей цене лучше идеального, которого может и не быть.
Зио Джи – имя, которое прижилось с тех пор, как сын был маленьким и не выговаривал четыре слога в имени Эудженио, одолев лишь второй.
– Твой дядя умен, но ничего не смыслит в живописи, – отвечает Микель. – Идеальный белый состоит из помола и чистоты.
Он бросает взгляд на меня, на сына, понижает голос.
– Твой дядя – хороший родитель.
Он снова смотрит на меня. Потирает мозоль на перепонке возле большого пальца.
– Когда этот мрак закончится, привезите мальчика в Рим позировать для меня. У меня найдется бледно-карий, чтобы передать необычный цвет его глаз.
Микель все еще смотрит мне в глаза. И я не осмеливаюсь отвести взгляд.
Даже если бы я хотела заговорить, то не смогла бы. Ведь у обоих, Лючио и Эудженио, необычный цвет глаз, и я понимаю, на что намекает Микель.
Ему известна тайна, о которой я не рассказала сыну.
Он глубоко вздыхает и проводит рукой сквозь жирные волосы.
– Я злоупотребляю вашим гостеприимством.
– Вы сын Флоренции! Вам всегда рады, – говорю я, расцеловывая его в обе щеки.
Он беспокойно шаркает ногами.
– Микель, вы боитесь? Войны?
– Я человек домашний с молотком и резцом, – отвечает он с необычным спокойствием. – Не скажу, что разрушение полностью порочно.
Он вытаскивает из-под ногтя большого пальца осколок белого камня.
– Война раскрывает глаза, – говорит он. – Я этого не приветствую и не одобряю. Но из того, что выливается, надо сделать что-то новое.
В Сан-Микеле-алле-Тромбе Лючио преклоняет колени рядом со мной, вертя в руке черный стеклянный сосуд. Меняющиеся тень и свет превращают пылинки в ангелов. Яркая полоска солнечного света пробивается сквозь молочно-алебастровое стекло на северной стене нефа.
Потом что-то другое. Движение в картине. Как будто Элишева на мгновение повернулась ко мне. Но нет. Она там, как всегда, ее глаза смотрят на Марьям. Но я кое-что увидела. Мерцание. Трепет. Мотылек в пыльных складках плаща? Или, может быть, ей, как и всей Флоренции, война принесла усталость. Чувства, затуманенные взрывами, только дремлют, не спят. Мысли всегда туманны.
«Элишева».
Я молюсь, обращаясь по имени, данному ей матерью.
«Элишева».
Имя, услышав которое она повернет накрытую накидкой голову. Прядет ли она? Мелет зерно для хлеба? Молится? Пробует пальцами спелый инжир? Ходит одна? Отбрасывает ли резкое солнце пустыни ее тень на пыль? Тревожится ли она за судьбу сына?
Я задерживаю на ней взгляд. Ощущение, что она уделила мне внимание, приносит растерянность, неловкость. Что она увидит в той женщине, какой я стала? В девчонке, какой была? Убежище, которое я здесь искала? Убегая от матери в ярости, горящей в руках, проклиная мужа и его бесконечные предательства, питая отвращение к человеку, который опустился на колени рядом со мной, стал отцом моего сына. Часы, проведенные в молчании за синьорой Оттолини, перебирающей четки после покаяния. Какие грехи были у старой вдовы? Я часто слушала длинные проповеди, пытаясь угадать. Когда она скончалась, наступило отчаянное опустошение. Мы больше молчали, чем разговаривали, и я не была готова к тревожной пустоте, оставшейся после нее.
– Ксиамара, – сообщила она, когда я спросила ее об имени, которым ее не называли с детства. Имя, данное матерью и измененное на другое – Марта, чтобы защитить от тех, кто хотел изгнать евреев из Флоренции.
Ступенька к алтарю передо мной пуста.
У меня разрывается сердце. Я знаю, что должна рассказать сыну. Рассказать, чей он сын, фамилию, имя отца.
Я повторяю короткую записку из сосуда Бьянки как пожелание, хотя это оплакивание.
Абдиэль, сын Иакова Старшего и Сары.
Я снова смотрю на картину.
В церкви холодно, под ногами твердый камень. Я набрасываю на плечи яркую золотисто-желтую шаль Лючии. От тишины после прекратившихся взрывов и стрельбы становится жутко.
Затем слышится взрыв, от которого дрожит земля. Я представляю, что стены нашего города рушатся, как Иерихон.
Я беру Лючио за руку и сжимаю. Руки как у отца.
