К барабанным перепонкам приливает кровь, я роюсь в сумочке в поисках ножниц с загнутыми кончиками, оставленных мне бабушкой. Ремни падают. Я выдвигаю ящики и ищу другие инструменты, нахожу нож и один за другим выкручиваю винты. Работа отвлекает меня от того, что я увижу, когда закончу. Я поднимаю крышку, снимаю ее. Чувствую запах лака и левкаса.
Я снимаю слои ватина, надеваю перчатки, опускаю руки и нащупываю твердый пенопластовый брусок. Тянусь вглубь, пытаюсь его вытащить. Но он не дается, скрипит, трется о стенки. Я наклоняю коробку, осторожно вынимаю брусок. Что-то он великоват для предмета, который, как я знаю, находится внутри. Я вытягиваю еще несколько слоев ватина по бокам. Кладу на стол и снимаю крышку. Ожидаю еще слой пенопласта, а там только ткань. Копна волос с гвоздями четко очерчена.
Она. Здесь.
Голова.
Голова Иоанна Крестителя.
Йоханана Элишевы.
Я откидываю ткань.
Я не готова.
Но вот она.
Смотрит на меня грустными, затравленными глазами.
Нет.
Мой голос растворяется в обширном пространстве кладовой.
Нет, нет, нет, нет, нет.
Хочу отвернуться – и не могу. Эти темные глаза. Они не настоящие. Не настоящие. Черный оникс.
Но нет. Это глаза сына. Разве не их мне хотелось увидеть?
Нет! Я кричу. Я пытаюсь их прикрыть, ткань цепляется за гвозди, вбитые в череп.
Я сотрясаюсь от рыданий.
«Осторожнее, безнадежная дрянь. Не оставляй следов! Ты запачкаешь его слезами».
Мне хочется прикрикнуть на голос в моей голове. Какое, черт возьми, это имеет значение? Это не настоящий человек.
Я, спотыкаясь, отхожу.
Прочь от щемящей тоски в этих глазах. Глазах, выдающих грустную покорность. Будто в момент смерти он покорился судьбе.
Я спотыкаюсь, сбивая коробки. Прижимаюсь к стене и кричу, закрывая рот руками. Эти красивые печальные глаза, одновременно незнакомые и знакомые.
«Не уходи!» – я наконец выкрикиваю слова, застрявшие у меня в горле. Прожигающие дыры в сердце.
Где останки моего сына? Которого я гладила, целовала? Который лежал у меня на коленях? Безумное, бесстыжее, идиотское «я», которое убеждено, что я могу противостоять всему, что потеряла, получив деревянную голову, кипит и бушует против того, что теперь ясно. Куски теряются. Безвозвратно. Непоправимо. Голова прибыла. Но это не недостающая часть.
И не мой шанс начать новую целостную картину.
По спине ползет холод от бетонного пола. Встаю с трудом. Старая боль, новые слезы. Моя жизнь в двух словах.
Домой пока не пойду. Надо погулять.
Я иду по Норт-Террас, Кинг-Уильям, Хиндли на Ли-стрит.
Древесные ласточки устраиваются на ночлег. Их хриплая болтовня похожа на аплодисменты. Ветви грушевых деревьев заполнены птицами. Птиц, наверное, тысяч десять. Скоро они улетят, и сумеречные зимние улицы охватит тишина, но птичьи голоса хорошо запомнятся. Как тихое сонное дыхание сына, которое до сих пор стоит у меня в ушах.
Прошли месяцы с тех пор, как я прослушала единственное сообщение, которое сохранила. Фоновый шум и чириканье птиц подобны помехам связи.
– Спасибо, мама… Я тебя люблю.
Добавлено в конце длинного сообщения с просьбой найти старый зум-объектив его отца. В бабушкином сарае? Не могла бы я позвонить ей и спросить?
Каждую неделю я посылала ему открытку. Фотографии произведений искусства, на которые он показывал в детстве пальцем или у которых останавливался в юношестве, сопровождая меня по Национальной галерее королевы Виктории. На открытке я всегда писала одно и то же: «Вижу тебя. Целую, мама». Такая шутка была у нас с детства. Когда он затихал в своей комнате, я кричала из кухни: «Я тебя вижу, Джонатан Рид». Надеясь, что он подумает, что я знаю, что он замышляет. Но надпись на открытке стала чем-то другим: я хотела показать ему драгоценные моменты, что я видела, а он и не подозревал.
Со временем его электронные письма и звонки из Лондона стали поступать реже: началась занятая жизнь фотографа в большом городе.
Потом по почте пришел конверт с адресом, написанном нетвердым торопливым почерком. Внутри авиаконверта был еще один, белый, не запечатанный. Я подумала, что это ответное послание, чтобы продолжить шутку. Но внутри оказалась фотография. Моя, когда он снял меня в аэропорту.
Клац.
В кадре мое лицо. Улыбающиеся глаза и губы. Взгляд, выражающий восхищение и доверие сыну, когда меня не отвлекала тревога.
Нежное лицо женщины на фотографии светилось неустрашимой любовью. Совсем не как у девушки, которая начала появляться в зеркале.
Это было слишком. Я перевернула фотографию на столе обратной стороной. На обороте его сообщение.
«Я вижу тебя, целую, Дж.».
Я сдвигаю синюю кнопку назад на пятнадцать секунд, чтобы снова послушать его голос.
«Спасибо, мама… Я тебя люблю».
Его голос сохранился. Но все же утрачен.
Где бы взять синюю кнопку и перемотать жизнь?
Сообщение на экране исчезает. Атмосферу нарушает входящий звонок.
Я смотрю на имя, и у меня дрожат руки. После открытых писем, оставленных у меня на крыльце, я о нем ничего не слышала. Может, он и сейчас стоит перед домом на коврике и звонит, чтобы об этом сообщить. Опять то чувство, что тебя поджидают за каждым углом.
