Я останавливаюсь у Лоун-пайн. Наклоняюсь, чтобы отдышаться. Я ничего с собой не взяла. Ни сумку, ни телефон, ни даже ключи. Я прислоняюсь к дереву и сотрясаюсь от рыданий. Где-то лает собака, свистит человек. Рядом со мной кто-то скулит.
– Да ладно, Сасси. Иди сюда, девочка.
Влажный след на ноге, где ее нос коснулся моей кожи. Ушли. Собака и хозяин.
На оживленной Северной террасе никто не останавливается, чтобы спросить, почему я плачу, согнувшись пополам. Так много горя пережито в одиночку, но здесь и сейчас я на всеобщем обозрении – и все равно одна. Бегуны, прогуливающиеся и мамы с колясками переглядываются и идут дальше. Для них я никто. Слезы и пот стекают по макияжу. Надо же, я босиком.
А где туфли?
Я прижимаюсь спиной к дереву. Ладони гладят кору. Она, по идее, шершавая и колючая, но я ничего не ощущаю. По небу летит облако древесных ласточек, они направляются в гнезда на соседней Ли-стрит. Свет и шум городских деревьев отпугивают хищных соколов. Ладони чувствуют шероховатую кору дерева, выросшего из семени сосны на Галлипольском полуострове. Я пришла к этому дереву, потому что его мать видела больше смертей, чем я. Прижавшись к нему позвоночником, я разделяю его боль.
Рабочий день заканчивается. Служащие высыпают из офисных зданий, транспорт подает сигналы. Вытираю лицо рукавом. Иду по своим следам. Натыкаюсь на туфли, сброшенные на тропинке. Пропуска у меня нет, поэтому я вхожу в галерею через дверь, через которую сейчас выходят посетители. Не смотрю ни на кого, даже на Джуни, нашего нежного гиганта в охране, сменившего Амира. Рада, что в реставрационном крыле дежурит Мейси.
– У меня было срочное дело, – объясняю я.
Не вру.
– Сумку оставила в комнате.
Близнецы Мейси больны церебральным параличом. Муж бросил ее, когда она еще лежала в роддоме. Я видела, как она катала мальчика и девочку, уже подростков, по галерее. Но она всегда улыбается.
– В любое время, доктор Рид, – говорит она, проводя пропуском через замок. – Если бы остальные приходили на работу с пропусками хотя бы вполовину так часто, как вы, я бы осталась без работы.
– На следующей неделе урок лепки из глины, – сообщаю я. – Почему бы вам не привезти близнецов? Я все устрою.
Короткое подергивание ее губ, когда она улыбается, говорит мне то, что я уже знаю о ее жизни.
– Вы прекрасная мама, – говорю я.
– Они прекрасные дети, – отвечает она.
В студии все прибрано. Не помню, чтобы я убирала.
Я сажусь на табуретку, и меня окутывает тишина разреженного воздуха.
Окидываю взглядом комнату: кругом порядок. И успокаиваюсь.
Ящики с кодами, инструменты в нишах, банки с этикетками. Экспонометры и термометры спрятаны в особые карманы.
Вешаю сумку на плечо, включаю на ночь осушители воздуха. Дверь за мной захлопывается.
Стою в коридоре, затаив дыхание, до тех пор, пока не погаснут автосигналы. Направо – выход из здания. Налево – комната с коробкой. С головой.
«Если все идет наперекосяк – измени план».
Совет покойного мужа.
Как фотожурналист, по чьим стопам решил пойти наш сын, он не соглашался с моими обвинениями, мол, он вечно лезет на рожон. Считал, что правильнее его назвать «любителем приключений».
Он отправился в Шри-Ланку во время первого за пять десятилетий прекращения огня и прошел по полям, усеянным минами. Желание разместить события Шри-Ланки на первых полосах «Уэст»[34] победило страх. Любовь к фотографии, казалось, выиграла от его всем известного нетерпения.
– По крайней мере, все быстро кончится, – пошутил он, когда у него обнаружили рак поджелудочной железы.
То же нетерпение добавило ему проворности и умения снимать то, чего не замечают другие. Как мимолетное появление девушки-солдата в крепости на Слоновьем перевале. Тревожное напряжение на лице; огромный пулемет, размером почти с саму девушку, висевший у нее на плече. Ощущение закаленной войной женщины, застрявшей в детском теле. Фотография получила призы. Каждый цент отправлен в детские дома в Яффу. Мой муж считал, помощи никогда не бывает достаточно.
Он неоднократно жаловался, что я не слушаю его советов. Спрошу, а потом не соглашаюсь, спорю с его доводами. Но никогда не злился. Не так, как я после его болезни.
«Если все идет наперекосяк – измени план».
Мы проводили целый день, сворачивая налево в тех местах, где обычно шли направо, с капельницей за спиной, вместе с нашим сыном в автомобильном кресле. Оказавшись в стране Каурна-Меюнна, на берегу Второй долины недалеко от оконечности полуострова Флерье, сын пришел в восторг от камней с кварцем, сжимал их, как драгоценности, набивая ими карманы, пока под их весом с него не сползли крошечные шорты, обнажив подгузник.
В коридоре галереи я поворачиваю налево.
В отличие от мастерской реставратора, похожей на кокон, кладовая подобна пещере под открытым небом. Каждый шаг отзывается эхом. Деревянный ящик стоит на столе доставки, на нем оранжевые наклейки «Хрупкое», как в мультиках. Я обхожу коробку, как буддийскую статую Смерти. Она установлена на поддон; четыре ввернутых болта придерживают углы, ремни пересекаются в центре. Упаковано как подарок.
