Скотт Харман. Скотт Харман. Звонит доктор Скотт Харман, не заставляйте его ждать.
Я беру трубку.
– Ну наконец-то!
Очаровательный голос. Уверенный. Интонация, с которой он успокаивает пациентов.
«Их иллюзии безупречны», – сказал один психиатр, из тех, кто ведет убедительную двойную жизнь.
В голове и груди у меня стучит кровь. Я настраиваюсь подбирать слова осторожно. Пока не вспоминаю о фотографии, присланной сыном. О женщине, такой непохожей на меня сегодняшнюю. Я призываю ее отвагу.
– Не звони мне.
Сказала. И птицы мне аплодируют.
– Говори, я тебя не слышу, – отвечает он в своей манере притворяться, что не слышит, когда я осмеливаюсь бросить ему вызов.
– Не звони мне, – повторяю я. – Не приближайся. Ни дома. Ни на работе. Соседи и коллеги в курсе, кто ты такой.
От лжи сердце чуть не взрывается. Я ведь никому ничего не сказала.
Никто ничего не знает. Я вешаю трубку. Язык словно пухнет, уже не помещаясь во рту. Деревья как в тумане: перья… листва колышется, шелестит, каждая ветка – погремушка шамана, изгоняющая бесов.
И вот я иду по мосту Сити, подо мной на пути к морю извивается маслянистая кожа Карравирры Парри. Чуть выше по течению – ресторан «Джоллис боутхаус», где посетители смеются и произносят тосты. Сколько из них замечает мои загадочные шаги? На пути к свободе? На каждый шаг вперед – два назад. «Не в этот раз», – говорю я девушке в зеркале. Скоро ей не понадобится макияж, чтобы скрыть то, чего нет. Скоро мы с ней будем едины. Я ее не оставлю. Возьму с собой.
В церкви Сан-Микеле золотистое платье Елизаветы сияет, словно закат. Чопорная синьора Оттолини поворачивается ко мне как на шарнирах.
– Он сын battiloro, золотобойца, ваш муж, si? – спрашивает она.
Я киваю в ответ, слова из наставления Святого Павла о молчании в церкви не выходят из головы, когда я преклоняю колени перед алтарем.
– Только тот, кто разбирается в золоте, может уловить его блеск, – говорит старушка. – Allora! Видишь выражение ее лица? Марии? Сколько в нем беспокойства!
Она цокает, выражая тревогу.
– Но алебастровая кожа в иудейской пустыне? В тридцать лет она будет выглядеть на шестьдесят! Неудивительно, что беспокоится.
Она усмехается, перебирая четки.
Я слышу, как за нами открываются церковные двери. Синьора Оттолини щурится на вошедшего.
– «Блудный племянник», – говорит она, приподняв бровь.
Я думаю о коже Марьям. Я видела по отцу, что делает солнце с кожей: его щеки огрубели и шелушились, тыльные стороны ладоней от работы с виноградной лозой покрылись пятнами. Почему Мариотто окрасил кожу иудейской женщины жемчужным блеском? И носили ли женщины Иудеи зеленые и желтые одежды?
Мужчина, преклонивший колени рядом со мной, откашливается. Громко, словно моет посуду к обеду. Я сердито смотрю на него из-за такого шума. За то, что прервал мои загадочные мысли о бледной коже Девы Марии.
Я снова смотрю и хмурюсь.
Он разводит руками – сама невинность – и указывает пальцем на синьору Оттолини, а затем на меня.
– «Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить».
Он повторяет стих, который всегда доводит меня до белого каления.
Как-то заезжий проповедник процитировал отрывок из «Послания Святого Павла к Коринфянам». Лючия протяжно зевнула. Община стояла плечом к плечу, и потрясенный приезжий падре вглядывался в их лица, его двойной подбородок выпирал из-под воротника. Чтобы он заметил ее, Лючия еще раз широко зевнула.
Проповедник повысил голос, чтобы закончить слова Павла:
– «Если же они хотят чему научиться, пусть спрашивают о том дома у мужей своих; ибо неприлично жене говорить в церкви».
Он гневно воззрился на Лючию, стоявшую рядом со мной.
– А если у женщины муж – дурак дураком?
– Замолчи! – приказал священник, но Лючия не унималась.
– Я вам не подчиняюсь, – сказала она. – Вы мне не муж. Может, хотите стать? Или сделать из своей любовницы честную женщину?
– Изгоните этих бесов!
Проповедник воздел руки к небу.
– Я сама изгоню, – ответила Лючия и стала размахивать шалью, будоража народ.
Выходка Лючии была не единственным сюрпризом: мать ни на секунду не потеряла самообладания. Мне показалось даже, что на ее лице мелькнула слабая улыбка.
Церковные беседы всегда казались мне напряженными и противоречивыми. И стар, и млад терпели нарушение правила ожидаемой тишины женщинами, детьми, визжащими от скуки, или глухими стариками, говорившими громко, потому что не слышали собственный голос.
– Давайте по существу! – крикнула синьора Бальдовинетти, чей некогда проворный ум, как известно, давал слабину. – Клюв у моего дятла жесткий, как сухарь.
По церкви прокатился гул голосов. Тем не менее проповедник с покрасневшим лицом продолжал вещать, а менее покорные из нас хихикали в носовые платки.
В церкви разговоры – это сокращения, обрывки, где из нескольких брошенных шепотом слов нужно уловить смысл. По возвращении домой меня не раз загоняли в комнату за то, что я не смогла сдержать смех от остроумных наблюдений Лючии.
