«В этом платье только на похороны» – о синьоре Новелле Крочини, у которой больше денег, чем вкуса, чьи оборки черных шуршащих юбок, по словам Лючии, могли спасти от ножа нескольких сиенских свиней.
«На улыбку нет налога» – о синьоре Ипполите Фонте, переехавшей из Венеции и относящейся с нескрываемым презрением к нашему нечестивому городу.
Мужчина, преклонивший колени рядом со мной, придвигается поближе.
– Синьора Альбертинелли, вы меня не узнаете?
Я вздрагиваю и поворачиваюсь. Он улыбается:
– Зио Ренцо сказал, что я найду вас здесь. Я знаю, что неприлично вам мешать.
Он называет падре дядей. И вдруг я замечаю: квадратный подбородок, миндалевидный изгиб светло-карих глаз, дуга Купидона на губах. Мальчик из детства, племянник падре Ренцо. Эудженио.
– Вам нравится эта картина, – замечает Эудженио. – Отвечать необязательно, я вижу, как вы на нее смотрите.
Я вспыхиваю от смущения, злости на его дерзкие высказывания. Моя любовь к этой картине превосходит другие привязанности. Иногда я думаю, что вряд ли бы полюбила мужа, не будь он творцом картины.
Мне хочется отодвинуться от Эудженио, но это мое место. Вторая ступенька. Мое место в церкви всегда здесь. Прямо перед картиной.
– Есть одна реликвия, – сообщает Эудженио, – Палец ее сына, Иоанна Крестителя, палец, которым он указывал на Ирода.
Каждый год падре Ренцо читает по крайней мере три проповеди на любимую тему. Непристойный брак Ирода Антипы, сына Ирода Великого, с женой его брата Иродиадой. Столько грехов в одном поступке. Иоанн Креститель не побоялся нацелить обвинительный перст на царя. Прихожане всегда замолкают, мужья ерзают, пока падре излагает взгляды на святость брака, сокрушаясь о том, что все вообразимые грехи плоти живы и здравствуют здесь, во Флоренции. Долг всех и каждого предотвращать подобное зло.
– Зио Ренцо совершил паломничество, чтобы его увидеть, – рассказывает Эудженио.
– В Святой город? – спрашиваю я.
– На остров в Черном море, – отвечает он. – На путешествие ушло несколько месяцев.
– Чтобы увидеть палец?
– Кость пальца. Даже не палец целиком.
Я чувствую себя неловко, разговаривая об этом перед картиной. Перед Элишевой. Она будто здесь, со мной в церкви. Как старшая сестра, наперсница. Женщина из плоти и крови, которая чувствует и разделяет мои сокровенные мысли. Мы будто сплетничаем о том, кто это слышит.
– Голова Иоанна в другом месте, – добавляет он, и я вздрагиваю, словно будущая мать на картине впервые слышит о судьбе своего сына.
Я представляю лезвие, которое отсекло его голову, и волоски на шее встают дыбом.
– Вы прервали мои молитвы, ваш дядя вряд ли это одобрит.
Я краснею.
Опять молчание. Не такое, как раньше. Многоликая тишина в стенах храма.
– Я не хотел обидеть вас или вашу Елизавету.
– Ее зовут Элишева, – поправляю я. – Имейте уважение.
– Mi scusi, – шепчет он. – Извините.
Он поднимается и выходит из церкви.
Когда я открываю двери церкви и выхожу на площадь, он все еще там.
– Пожалуйста, простите меня. Я сначала говорю, а потом думаю. Может, начнем снова? – говорит он. – Вы всегда были милосердны. А я неосмотрителен.
Его соблазнительная полуулыбка – я каждую неделю мечтала, чтобы он мне улыбнулся. Его красивые черты освещены солнцем, и я снова восьмилетняя девочка, влюбленная в него.
– Здравствуйте, Эудженио!
Площадь пересекает синьора Кривелли и машет Эудженио. Ее старший сын Бенвенуто, с бронзовой кожей и губами херувима, ухмыляясь, идет за матерью.
Эудженио машет в ответ и улыбается: вежливый взгляд на синьору Кривелли и долгий – на ее сына. Юный Бенвенуто оглядывается. Дважды.
– Я понимаю, почему Зио Ренцо сравнивает вас с маркизой, – рассуждает Эудженио.
Но меня отвлекает интрижка, которая только что произошла между мужчинами. И Эудженио определенно хотел, чтобы я заметила. Я скрываю разочарование, обращая внимание на рваный шрам на его лбу.
– Вы нетерпимы. Но ведете себя достойно, – поясняет он. – Как маркиза Изабелла д’Эсте.
– Муж ею восхищается.
– И не он один, – подтверждает он, указывая на шрам.
– Я не смотрю, – говорю я.
– Я был в толпе, которая штурмовала Синьорию, требуя, чтобы Совет Ночи был привлечен к ответственности, – сообщает он.
На мгновение мне хочется повредничать. Сказать, что я уже поняла его намек. Совет был группой мужчин, которые выслеживали гомосексуалистов и часто не несли ответственности за жестокие наказания.
– Дядя пришел к нам домой и умолял меня не участвовать, а то посадят в тюрьму. Или хуже.
– Значит, он знает? – спрашиваю я, не зная, как выразиться ясно.
– О том, что он называет моим стойким холостяцким поведением? – отвечает он. – Наверняка.
– Он не похож на большинство священников.
– Он ни на кого не похож, – смеется Эудженио. – Полная противоположность отцу. Трудно поверить, что они были братьями.
Он задумывается.
– Дядя сказал, что вы потеряли родителей. Мне очень жаль. У вас есть другие родственники во Флоренции?
И у меня в сердце приоткрывается незалеченная рана.
