– Мать была единственным ребенком, у отца были брат и сестра. Оба умерли во время чумы. – Я отвечаю, будто оправдываясь отсутствием родни, отсутствием связи. – У отца родственников не осталось.
– Простите меня за такие слова, но, может, чем меньше семья – тем меньше горя, – усмехаясь, говорит он.
В груди разливается постоянная боль утрат.
– Allora! Семейному древу нужны ветви, – совершенно серьезно заявляет Эудженио. – А куда делась та женщина, которая приходила в церковь с вами и вашей матерью? Та, что поставила на место проповедника?
Я чуть не расцеловала его за напоминание о Лючии.
– Троюродная сестра по материнской линии. Скорее, тетя. Для меня она была Зия Лючия.
При упоминании имени я чувствую легкость.
– Allora! Таких родственников, как она, дай бог каждому, – подбоченясь, изрекает Эудженио и на мгновение кажется здоровым мужиком, каким хотел его видеть отец.
Его лицо – сплошные углы и тени, любой художник потянулся бы к углю и бумаге.
– Она уехала. С тех пор прошло много лет.
Легкость в груди гаснет.
– Вы никогда не спрашивали куда?
– Кого мне спрашивать? Ее не очень любили.
– Такие люди – самые интересные.
– Я как-то хотела ее найти.
– Но родители запретили?
Он трогает шрам на лбу.
– Она была необыкновенной женщиной, непохожей на других, – отвечаю я.
– И, конечно, представляла угрозу. Отец высек меня до крови, когда в детстве я спросил, почему меня не пускают пожить у бабушки. Его матери! Она была эксцентричной, откровенной. Только она могла заставить его заткнуться и покраснеть. Отец называл ее «Заноза».
Мы молчим, наши истории встречаются, соприкасаются оборванными краями. На площади грохочут тележки, которые тянут торговцы.
– Мой отец боялся Зии Лючии, – говорю я. – Она свободолюбивая. Цветущая. Приехала в гости, привезла кисти и все такое, в тот самый день, когда Савонарола пытался сжечь все произведения искусства во Флоренции.
– Отвергнут любимой, за что пострадали невинные, – говорит Эудженио, закатывая глаза.
– Лючия? Да она скорее плюнет в лицо отказавшему.
– Я не о тете, о монахе. Он влюбился, а она его отвергла. Он ушел в монастырь, чтобы отказаться от всех женщин, потому что не сумел добиться одной.
– Откуда вам все это известно?
Я очарована его рассказами об отвергнутом монахе, о пальце святого, захороненном на каком-то острове.
– Просто родился мужчиной. Задаю вопросы. Мне можно.
– Но только те, которые не расстраивают отца?
Он улыбается, но в глазах грусть.
– Однажды отец взял меня с собой в поле, где работал. Мне было пять лет. Две овцы спаривались. Я озадаченно уставился на них. Одна овца старалась залезть на другую сзади. Я разглядывал сцену, не понимая смысла. Отец опустился рядом со мной на колени и заговорил откровенно, словно объяснял, из какой тучки польется дождик. «Когда ты со шлюхой, бери ее так же, сзади, – он показал на барана, взобравшегося на овцу. – В дырку между половинками. Откуда дерьмо. Понял?» Я испугался, что, если не пойму, меня высекут. По крайней мере, я понимал разницу между дырками, но понятия не имел, что туда совать и зачем мне это. «Так ты не оставишь ей ребенка, но разгрузишься, и тебе будет хорошо». Тогда он единственный раз прикоснулся ко мне, не вызвав ни слез, ни крови. Легкий щелчок по подбородку.
Эудженио рассказывает, а мне кажется, моя кожа становится сальной.
Я разрываюсь от ненужных воспоминаний. Такое возникает довольно часто, но я с ними справляюсь. Заталкиваю глубоко-глубоко. Но в присутствии Эудженио я не могу их подавить, и теперь они поднимаются, пробиваясь на поверхность.
– Пойдемте, – говорю я, цепляя его под руку.
Мы бродим по улицам. Мимо шумных таверн на узких улочках, многоэтажных домов, стиснутых вместе, заслоняющих солнечный свет.
– Жаль, что у меня нет брата, такого, как вы, – говорю я, когда мы делаем последний поворот и возвращаемся к Сан-Микеле.
– Бабушка говорила, что если поделишься секретом, то станешь родней, – говорит он, явно желая, чтобы я с ним поделилась.
Но я не готова. Мой секрет – то, что произошло в темноте кухни.
Было бы ужасно, если бы Эудженио прочитал мои воспоминания.
– Я иногда слышу ее голос, – говорю я, решив поделиться другим секретом.
– Зии Лючии? – спрашивает он.
– Элишевы, – отвечаю я.
– И она толкает вас на возмутительные поступки?
Я смеюсь и качаю головой.
– Жаль, – говорит он. – Мне как раз нужны идеи.
– Для меня она настоящая, – отвечаю я. – Способная сойти с картины и взять меня за руку. Как Деву Марию.
На лице у него мелькает смутное подозрение.
– Расскажете, когда будете готовы.
– О том, что говорит Элишева? – спрашиваю я.
– Тайну, – отвечает он.
У меня горят щеки. Интересно, они раскраснелись?
– Вы не закончили рассказ о пальце Иоанна Крестителя на острове, – говорю я, меняя тему.
Он замолкает, как будто все выдумал.
– Вы врете? – спрашиваю я.
– Всю жизнь, – ухмыляется Эудженио. – Но не об этом, Бог свидетель.
Он осеняет себя крестным знамением.
– Тогда расскажите мне о пальце.
– Зачем спрашиваете меня, если можете говорить с его матерью? – дразнит он.
На площади звенят колокола, и Эудженио отвлекается.
