– Знал ли Зио Ренцо вашу Зию Лючию? – спрашивает он.
От вопроса трепещет в животе.
– Она приходила в церковь, так что имя должно быть знакомо.
– Имени хватит. Мы, флорентийцы, впитываем сплетни как воздух. Они всасываются в легкие, когда открываем рот.
Я спросила падре Ренцо. Один раз.
– Не гоняйся за бабочками. Только расстроишь отца, – сказал он.
Этого хватило, чтобы меня удержать. Не огорчать отца было ежедневной целью детства.
– Еще раз извините, синьора Альбертинелли, – говорит Эудженио. – За мою бестактность в церкви.
– У нас общие секреты, мы друзья, – говорю я. – Для друга я Антония.
– Как считаете, Элишева когда-нибудь теряла веру? – спрашивает он. – Флорентийские женщины считали бы себя ближе к смерти, чем к материнству, если бы не родили до двадцати лет.
Я не думала об этом и смутилась.
– Наверное, святой не может потерять веру, – отвечает он себе.
– До того как стать святой, она была обычной женщиной, – оправдываюсь я.
Мне двадцать пять, а я так и не родила.
– Я наведу справки о вашей Зии, – говорит Эудженио, отходя в сторону. – Это Флоренция, – кричит он, пересекая площадь, целуя ладони и поднимая их небу. – Всем нужна семья, чтобы сводить с ума.
Отец испытывает мое терпение. Я стараюсь помнить, что он делает все, что может. Мы восходим на последний гребень нашего путешествия через Иудейские горы, и паломники кричат и улюлюкают, когда в долине Хинном появляется в поле зрения Священный город Ершалаим. Каменные городские стены воздвигнуты высоко на отвесных скалах над глубокими ущельями, а из жаровен, стоящих перед входом в Святая Святых, поднимается дым.
– Иди, иди. Иди! – говорит мой отец. Он пытается вырваться вперед.
– Надо дождаться очереди, папа, – урезониваю я, утомленная и им, и длинной и шумной вереницей паломников, несущих скот и птицу, чтобы возложить к алтарю.
Речь у него значительно улучшилась, но разум все еще борется то с памятью, то с отчаянием. Когда его захватывают воспоминания, он становится своенравным, агрессивным. Я молюсь, чтобы он успокоился и не устраивал сцену у ворот.
Мы спускаемся по протоптанной тропе в долину, и мне интересно, как будет выглядеть Святой Храм, когда честолюбивые планы Ирода воплотятся в жизнь.
Он заявляет, что возродит великолепие Храма Соломона, удлинив стены на Храмовой горе с севера, запада и юга. Новый храм будет внушать благоговение паломникам, пришедшим по нашему пути на восходе солнца.
Иноверцы тоже ошеломленно замолкают. Проведя несколько дней и даже месяцев в дороге, невзирая на расы или религии, мало кто увидит великолепное сияющее сооружение – и останется равнодушным.
Пока новый Храм – это всего лишь обещание Ирода. Некоторые называют его мечтой сумасшедшего. Того, кто стремится завоевать доверие народа и вызвать восторг, завербовав десять тысяч человек и нагнав телег в качестве доказательства намерения воплотить план. Даже начали добывать камень. Колоссальные блоки для стен, поддерживающих площадь на обширной плоской вершине горы Мориа. Здесь будет стоять Храм. Святая Святых. Новый храм Иерусалима. Обновленное сердце Иудеи.
Внимание отца привлекла добыча камня. Как обычно, его неуправляемый разум колеблется между отчаянием и одержимостью; он полон решимости разгадать какую-то тайну, возникшую в его мышлении, или совершить что-то пришедшее на ум. Это паломничество в Иерусалим ничем не отличается от повседневности. Кажется, он не понимает нашей цели – посетить храм и помолиться, и вместо этого им движет его недавнее открытие: камень можно разрезать водой.
Когда Ирод объявил, что восстановит храм, разрушенный вавилонянами, он обучил тысячу священников для выполнения работ во внутреннем святилище, поскольку иноверцам запрещено входить в Храм. Планы Ирода всегда продуманные. Слухи разлетались быстро, обрывки сплетен превращались в нелепость, и отца заинтересовал процесс добычи камня, о котором ему рассказал сын Иски.
– В обнаженном камне делают прорези, куда молотками забивают бревна. Плотно в точеный контур того места, где надо разрезать камень. Заливают водой. Дерево набухает и – бац! – раскалывает скалу. Правда, сам видел!
Для отца это стало навязчивой идеей. Ему тоже хотелось это увидеть.
У южных ворот города в самой нижней точке долины радостно машет кузен Ошайя. Он притащил пару ягнят и птицу для пожертвований.
– Ханна и Иохим ушли всего час назад, – говорит он, обнимая нас обоих. – Отправились навестить больную мать Иохима.
– Очень жаль, что она нездорова, – говорю я, и у меня сжимается сердце оттого, что я их не увижу.
– Они ждали, сколько могли. Марьям так хотелось тебя повидать, она просила их задержаться.
Малышка Марьям, которая долго приходила ко мне в снах. Сестра моя, которую я ждала всем сердцем.
– Очень способная девочка, – говорит Ошайя. – Не болтушка, играет на моей лире, как ангел. Ханна рассказывает, что девочка не выходит из дома без флейты или бубна. Четырехлетняя девочка уже обо всем имеет собственное мнение.
Он хохочет, и у него краснеют щеки.
