Отец начинает нести чепуху. Не знаю, намеренно ли, словно желая привлечь внимание. Я усердно молюсь, с просьбой ниспослать мне терпения, чувствуя, что хмурюсь, как мать.
Ошайя ведет нас к купальне Силоам, где мы совершим омовение, чтобы очиститься перед посещением Храма. Опять очередь, чтобы заплатить за вход, и отец стонет и нетерпеливо дергается, как козленок, натягивающий первую привязь.
– Он как ребенок, – сказала нам мать. – А тебе не помешает кое-что узнать о детях.
Каждый раз, когда нужно успокоить отца во время истерики или почистить его тунику и плащ от непроизвольных испражнений, я изо всех сил стараюсь забыть о злобе матери и вспоминаю, сколько времени он потратил, чтобы научить меня письму. Повторял для меня названия птиц и деревьев, времен года и молитвы, пока я не выучу их наизусть.
С пропажей воспоминаний и слов из отцовского сознания исчезли и границы, всегда разделявшие людей. Он не может различить, кто римлянин, кто еврей, кто фарисей, кто саддукей, кто иноверец.
– Не могу найти, не могу. Не могу найти здесь.
Отец стучит по голове костяшками пальцев, мы оба в смятении оттого, что он понимает, что потерял, не может найти нужного слова для выражения чувств.
– Все нормально, папа, – успокаиваю я. – С тобой пойдет Ошайя.
Лицо у него мгновенно сияет от радости.
– Да, да. В воду!
Потом отец осматривает воду, где проходит ритуальное очищение, и у него в голове восстанавливаются какие-то связи. Он берет Ошайю за руку и спешит к воде, заводя разговор, словно Владыка мира каким-то чудом развязал ему язык. Но я знаю, что это ненадолго.
После омовения мы поднимаемся по высоким ступеням храма. Шумят и спорят торговцы, блеют ягнята, громко воркуют голуби. На вершине во Дворе иноверцев священники учат сбившиеся в кучу группы, а люди толпятся и бродят по территории в мрачном восхищении или радостном восторге. Вокруг нас пьянящий смешанный аромат жертв, сожженных на костре, и ладана.
В святом месте отец снова обретает разум. Я облегченно вздыхаю, оказавшись предоставлена самой себе. Отступив, тихо начинаю собственные молитвы. Это наш Храм, в нашем Святом городе. Здесь и сейчас время растворяется в благоговении.
По пути через Верхний город к дому Ошайи отец спешит вперед, прокладывая путь и рассказывая о достопримечательностях. Выгравированный кусок прошлого, извлеченный из земли, как сокровище.
– Это дом Ицхака Коротышки. Он небольшого роста, но очень громогласный. В спор с ним лучше не вступать – проиграешь, и об этом узнает весь город.
– Я усвоил это на собственном горьком опыте, – соглашается Ошайя.
– А там! – показывает отец, выражение его лица, как я в моем детстве, ясное, заинтересованное. – Это дом Маринуса, обувщика. Лучше обуви не найти.
Я потихоньку отстаю, чувствуя вековую усталость. Оставляю Ошайю вести отца и болтать с ним. Беру передышку, пока он счастлив.
Мы доходим до узкой улочки, ведущей к небольшому каменному домику Ошайи, и кто-то меня окликает. Зовет снова и снова. Слышу топот быстрых ног по булыжнику. Я оборачиваюсь и вижу бегущую ко мне девочку. Она лучится от счастья, сверкая дыркой вместо переднего зуба.
Я становлюсь на колени, чтобы с ней поздороваться, и она бросается ко мне в объятия.
– Говорила же маме, что ты будешь здесь, – щебечет Марьям.
Она обвивает ручонками мою шею и, как воробышек клювиком, целует в обе щеки.
– Я тебя видела, когда ты делала первые шаги, – вспоминаю я. – А сейчас ты перегонишь горную козочку.
Она восторженно хихикает.
– Папа говорит, ноги бегут впереди меня.
Нас догоняет Ханна.
– Она так расстроилась, что тебя не увидит, – бодро говорит она, несмотря на капризы дочери.
Я встаю, чтобы обнять тетю, и Марьям берет меня за руку.
К нам присоединяется дядя Иохим, и я очень тронута его уступкой повернуть назад после долгого путешествия к матери.
– Шесть сыновей, а теперь дочка. Как мы с матерью можем отказать? – говорит он, и Марьям расплывается в беззубой улыбке.
– Мы ненадолго, – добавляет Ханна.
– Хотя бы пообедайте, – предлагает Ошайя.
– Я тебе сыграю на бубне, – сообщает Марьям. – И песню сочинила на эту музыку.
За обедом мы обмениваемся историями, и папа что-то бормочет, наслаждаясь лепешками с инжиром, пока не засыпает с липкими кусками в обеих руках. Марьям играет на бубне, потом поет песню, играя на лире Ошайи. Песня долго звенит у меня в душе после того, как она заканчивает. Мы хлопаем в ладоши, а Марьям устраивается у меня на коленях и погружается в сон.
Когда на черном небе появляются звезды, Иохим, Ханна и Марьям собираются уходить. Я обнимаю их по очереди, Марьям последней.
– Ты приедешь к нам в Эйн-Керем? – спрашиваю я, и она восторженно кивает.
– Мне нравится сладкий вкус воды из источника, – говорит она, и ее серо-зеленые глаза говорят больше, чем слова.
– Сладкая, как твоя музыка, – отвечаю я.
И надеюсь, что голос не выдает мои чувства.
