Учащенное дыхание, жар в груди. В ушах журчит древний источник виноградника. Может, даже царь Соломон когда-то наклонился, сложил руки чашечкой и выпил. Поток стекает с гор, проходя через известняк, который оставляет сладость во рту. Источник стал местом, где собираются женщины. Набрать воды, попить. Обменяться сплетнями и новостями. Впервые встретиться с возможным женихом. Женщины и вода. Гармоничное сочетание с незапамятных времен. Но с каждым проходящим месяцем меня все с меньшей радостью принимают у источника.
После тридцатилетнего замужества бездетной женщине не приходится ждать предвестий и знамений.
Перед рассветом отец уже на ногах.
Я, полусонная на тюфяке, делаю вид, что сплю.
– Пора, пора, – будит он.
Еще не рассвело, кожу раздражает покалывание от его горлового хныканья. Я заставляю себя сесть, затем медленно встаю, а он ходит и сильно трет лоб, оставляя красный след.
Когда я убираю его руку с лица, он чешет руку.
– Не царапай себя, папа.
– Как мать, как мать, – повышает он голос.
– Тише. Твой брат спит.
– Бе, ба. Два, два. Бе, э, э.
Булькающие отрывистые звуки его белиберды, словно они накопились за то время, пока он молчал.
– Посиди, папа, – говорю я, подводя его к креслу. – Мы скоро уйдем.
Я молюсь, чтобы он не закатил истерику, и вручаю ему монету, которую храню для такого момента. Кажется, он находит утешение в том, что переворачивает ее пальцами – трюк, которым я восхищалась в детстве.
Монета катается туда-сюда по пальцам, успокаивая.
– Ты все понимала, – сообщает он. – Маленькая, но умная.
Эту историю он рассказывал много раз. Когда родилась, я понимала все, что он сказал. Может быть, я не забыла всего, что знала, когда ангел рождения приложил палец к моим губам и сказал мне: «Тс-с». Оставив вмятину на верхней губе в знак уверенности, что я забуду все секреты, которые мне рассказали в чреве.
– Она кричала двадцать семь часов, – вспоминает отец. – А потом появилась ты.
Про это я тоже знала. Мать много раз рассказывала о тяготах моего рождения. Двадцать семь часов. Любимое число для выражения «много» в данном случае вполне вероятно.
– Цад другой, – рассказывает он новую историю, которая меня шокирует. – Выскользнул! Выскочил, как косточка из финика.
– Откуда ты знаешь? Тебя же там не было. – Меня задела легкость появления в этом мире Цада. – Мужчины при родах не присутствуют.
Он в смущении морщится, понимая, что я права, сам изумляется, откуда он вообще это знает.
– Пора, пора. Камень теперь, камень! – торопит отец и ходит за мной, пока я навожу порядок в комнате.
– Умоемся, поедим, а потом пойдем к карьеру.
– Камень режут водой! – Он переключает внимание, и лицо озаряется. – Но как? Если вода режет камень, почему мы не теряем руки и ноги в воде?
Он смотрит себе на руки как на чудо – что они все еще целы после омовения.
– Второй, второй…
Он борется, подыскивая слово, которое, наверное, вертится на языке. Он зажмуривает глаза, его руки сжаты в кулаки и дрожат.
– Не расстраивайся, папа.
– Второй любимый день!
Он в восторге. Разум подбирает нужные слова.
– Камень, вырезанный водой. Второй любимый день! Второй. Второй.
И я с облегчением выдыхаю, радуясь, что он нашел нужные слова, и не хочу снова сбить его с толку. Хотя я и подозреваю, что первый любимый день – рождение брата, спрашивать не рискую.
Снаружи Святой город по-прежнему кишит паломниками и путешественниками, прослышавшими о великих планах Ирода, и отец нас приветствует каждого прохожего, включая скотину.
– Sh’lama, дорогой ослик. Не твой ли предок возил царя Соломона?
– Sh’lama, добрый человек! – говорит он римскому прокуратору, чья тога претекста с красно-лиловой опушкой показывает его высокий статус. – Какие великолепные одежды. Вы купили их в Египте? Красиво, ничего не скажешь. А отбеливают мочой?
К прокуратору спешит встревоженная группа консулов, их выбеленные одежды блестят в пасмурном свете. Тога, как сказал отец, а еще раньше бабушка, белеет от смеси, в которую добавляют мочу.
– Прочь, старик, – командует один, другой поднимает руку, чтобы схватить отца, который съеживается и хнычет. – Выбирай выражения.
– Выбирай выражения, – бормочет abba, в секунду умолкая.
Сколько раз я объясняла его состояние? Сколько принесла извинений тем, с кем предпочла бы не разговаривать? Когда-то он был почтительным и благочестивым, торжественным и красноречивым, странно, что теперь он может оскорбить. Чаще всего странные приветствия вызывают недоумение, но бывают случаи, когда ревнивый муж или чиновник злятся, один судья в раздражении толкнул его так, что он упал, когда отец утверждал, что они однажды встречались по дороге в Дамаск.
Я извиняюсь перед консулами и тяну отца дальше.
Как только мы уходим, он тут же забывает о происшествии и нетерпеливо ведет меня за руку по узким улочкам, словно зная дорогу.
– Скорей, скорей, – бормочет он, прихрамывая.
– Аарон!
Дорогу преграждает широкоплечий мужчина с тронутой сединой бородкой. Отец останавливается.
– Ашер, дорогой. Друг мой.
Отец поворачивается ко мне, словно на него снизошло озарение.
