– Элишева, это Ашер. Сколько лет, сколько зим! Слишком много! Наши деды были неразлучными друзьями.
– Sh’lama, старина.
Голос Ашера дрожит от нахлынувших чувств.
– Давай присядем?
Он машет в сторону небольших табуретов и стола рядом с дверью, берет отца под руку и ведет.
– Да ты хромаешь, старина. Небось с ишака свалился?
Рокочущий хохот вырывается у него из живота.
– Ничего, ничего. Ничего подобного, – отвечает отец.
Я поражена тем, как на улицах Священного города к отцу снова вернулась память. Пока они с Ашером болтают, я радуюсь спокойствию отца. И вдруг до меня доносится хорошо знакомый запах – ароматы угля, кремнезема и воска. Запах мастерской стеклодува.
Ашер с отцом увлеченно беседуют, а я иду мимо прилавков и витрин по запаху. С улицы заглядываю внутрь мастерской. Мужчина и его младший ученик потеют над пламенем, расплавленное стекло вздувается из духовых трубок.
– Твой отец рассказал, что ты работаешь со стеклом.
Рядом со мной Ашер и отец.
– Умница, умница, девочка, – сияя, говорит отец, и мне невольно становится приятно. – Двадцать семь часов, – продолжает он уже мрачным тоном.
А теперь и я морщусь, ожидая услышать, в который раз, историю своего трудного появления на свет.
Ашер не следит за разговором, с любопытством глядя на меня. Я пожимаю плечами, устав объяснять поведение отца.
– Двадцать семь часов, – повторяет отец. – И появилась Элишева.
Он берет мои руки. Гладит их, сжимает.
– Мой первый любимый день.
– Знакомьтесь, Паппос, – представляет Ашер.
Но я онемела от сказанного отцом. Я под впечатлением его слов. Мы сжимаем руки.
– Ты моя barta, дочка, – рыдает отец.
– А ты мой abba.
Я притягиваю его к себе и держу, чувствуя, как дрожит тело от приглушенного хныканья, когда он устает.
– Пойдемте смотреть работу Паппоса, – зовет Ашер, смущенный чувствами отца. – Он талантлив и все расскажет.
Он смеется и подталкивает нас к мастерской.
Мужчины обмениваются приветствиями. Правая рука на правом плече, прижимаются щекой к щеке.
На провисших полках вдоль стен стоят сосуды всех цветов, размеров и форм. Кубки и кувшины, тарелки и амфоры, изящные флаконы и полупрозрачные тюбики из-под краски. С крючков аккуратно свисают металлические инструменты ручной работы. Инструменты, трубки, ножницы и деревянные лопатки. Брак складывают в угол для переплавки и повторного использования. Я хожу по комнате и наслаждаюсь знакомым теплом и энергией мастерской. Ашер объясняет мой интерес к изделиям из стекла.
– Эта женщина? – слышу я вопрос Паппоса.
Прервав мужские разговоры, я изучаю сосуды, отмечая искусный стиль Паппоса с двумя цветами, которого так трудно достичь. Я беру рифленую вазу из кобальта и аквамарина. Поворачиваюсь, чтобы спросить:
– Какие вещества дают такой цвет?
Паппос и Ашер склонились над ящиком, на котором стоят стеклянные кувшины. Я оглядываю небольшую мастерскую. Отца нет.
– Где отец? – спрашиваю я.
Они смотрят на меня пустыми взглядами.
Я так ловко научилась отгораживаться от разговоров тех, кто рядом, что не заметила, как отец выскочил из мастерской.
– Он нездоров, один пропадет!
Я выбегаю на улицу в поисках отца. Зову, протискиваюсь мимо прогуливающихся. Ашер бежит за мной, впереди нарастает толпа. Я подхожу к краю толпы, зову отца. Люди толкаются, кричат. Я пытаюсь найти отца, пробираюсь сквозь толкотню. Слышится плач детей, разгорается драка.
– Убейте римских свиней!
– Убейте фанатиков!
Яростный рев мужчин. Толпу охватывает безумие, люди толкаются, наносят удары. Женщины кричат.
Вдруг толпа расходится, люди разбегаются так же быстро, как и собирались. Только не отец. Он неподвижно лежит на улице с широко раскрытыми глазами, упав от лезвия, не предназначенного для него. Горло перерезано, как у пасхального агнца.
Я слышу собственный плач. Чувствую, как трескается кожа, когда колени ударяются о каменную дорогу. Кладу руки на грудь отца, молясь о вдохе и выдохе. Зову на помощь.
Ашер и Паппос командуют, чтобы отца подняли и унесли. И хотя я видела его худым, далеко не тем, кем он когда-то был, чтобы его поднять нужно четыре человека. Ослепленная слезами, я иду за ними обратно к нашему двоюродному брату, где я буду горевать и не есть, рыдать и не спать. Просить ответа у Владыки мира и не получать.
Вспоминаю наш последний разговор. Неуклюже собираю его воедино нечистыми руками, чувствуя на коже тепло отца, пятно крови на пальцах. Вымывшись, задумываюсь, не легче ли не знать того, что я узнала во второй любимый день отца. Что я была причиной первого.
Я покидаю Священный город с караваном, идущим на запад мимо бесконечного потока прибывающих паломников. Возвращаюсь в деревню без отца.
Толпы уставших паломников в грязной одежде. Что же делать тем, у кого нет шекеля, чтобы пропустили в воды для очищения?
– «Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега».
Ошайя произносит молитву, опуская ветку иссопа в воду и окропляя ею тех, кто прикасался к мертвому телу. Оно преследует меня. Как избавиться от ярости, которая горит во мне? Где тот могучий иссоп, который очистит память об обмякшем теле отца, яркой сочащейся крови, темнеющей в пыли?
