Белая краска на палитре блестит, как распушенный шелк. Яркость меняется вместе с освещением, создавая иллюзию глубины. Текстура ложится на кисть, не слишком жесткая, не слишком мягкая, и я легко наношу массу на обрезки деревянной панели. Кожу покалывает, как будто передо мной что-то ужасающее, а не волнующее. Что же это: восторг так похож на страх? Я откладываю кисть в сторону и подношу деревянную основу к окну. Дую: мне не терпится, чтобы краска скорее высохла. По коже бегут мурашки, тело пульсирует в каждом мягком месте, когда она ловит свет.
Белый напоминает Флоренцию в тот день, когда приехала Лючия. Яркий и прозрачный, как мелкая снежная пыль. Я достаю из кармана фартука кусок камня, тайная добавка в состав созданной мной краски.
Секрет, который прятался у всех на виду.
На мысль меня натолкнуло воспоминание об отце: я и он в виноградниках. А в темных минутах прошлого мерцал камень Альберезе.
Камень Альберезе встречается по всей Тоскане, от русла реки Арно до холмов вокруг Прато. Но впервые я увидела его на маленьком винограднике отцовской семьи. Белые куски камня, сложенные у основания лоз, впитывали солнце для растений, сохраняя и питая их зимой теплом и светом.
– Глазам больно, – пожаловалась я однажды отцу днем, когда камни сверкали под лучами солнца в зените.
– Не моргай, – ответил он и широко открыл глаза. – Видишь? Глаза надо тренировать, чтобы они выдерживали свет.
Я попробовала ему подражать, но ужаленные солнцем глаза заслезились, по щекам побежали ручьи.
– Не моргай, не отворачивайся, – настаивал он. – Как же ты встретишь Создателя и его яростный свет?
Я помню его в смертный час: вспухший, знакомые черты искажены, шрам на бицепсе, тяжелый запах испражнений и вонючей плоти, глазные яблоки, застывшие в затуманенном взгляде. Был ли свет в судьбе, которую он заслужил?
Внизу Мариотто разговаривает с гостем. Я не вслушиваюсь, пока он не повышает голос.
– Являешься ко мне домой, требуешь то, что не твое до обговоренной даты, – выговаривает муж.
И я понимаю, что к нам пришел Рафаэль Санти да Урбино. Во-первых, заняв у него пятьдесят золотых флоринов, Мариотто стал его избегать, каждый раз жалуясь на требования Рафаэля заплатить раньше условленной даты. А во-вторых, я не слышу ответа. Рафаэль никогда не повышает голоса.
– В тебя бросают деньгами папы римские, а ты приходишь сюда и ругаешься из-за каких-то двадцати флоринов. Mi insulti! – говорит Мариотто.
Я напрягаюсь, чтобы услышать другую сторону, но ответа не уловить.
– Пятьдесят, говоришь? Не может быть. Где-то тридцать. От силы тридцать пять.
Пауза означает, что говорит Рафаэль.
– Нам всем нужны материалы, – спорит муж. – Я должен тебе. Другие должны мне. Вот свинцовый порошок для палитры. Возьми, да хоть все забери. У меня самые хороший. Измельченный и промытый много раз.
Он говорит о моих партиях, потому что сам Мариотто почти не промывает грунтовку.
Дверь хлопает.
– Уйдешь, не сказав доброго слова, Санти? – кричит Мариотто. – Зазнался теперь, когда тебе платит сам Папа?
Он топает на кухню и гремит сковородками.
Половина кухни заполнена банками со смесями: муж все еще собирается изобрести собственный идеальный белый цвет. Я понимаю, что он со мной соревнуется. На измельчение частенько уходит больше времени, чем на живопись. Он отказывается во время помола смеси прикрывать рот маской или тканью, поэтому кашляет и сплевывает. Чем больше он работает с порошком, тем раздражительнее становится. На запястьях образовались странные синие линии. И такие же на лодыжках.
– Не могу облегчиться! – кричит он с горшка. – Боже, помоги! Кишечник настолько забит, что всё вот-вот прорвется через пупок.
Врач прописал ему слабительное, сваренное с луком, от которого живот вздулся и заурчал и высушило слюну.
– Дерьмо меня отравит, – пожаловался он Микелю.
– Таков бич человечества, – сказал Микель.
– Срать я хотел на твое презрение, – разозлился Мариотто.
– Ты и на флорин не нагадишь, – возразил Микель.
На кухне громыхают кастрюли и сковородки, и Мариотто, споря с кем-то, кого уже нет, бормочет, бросая, на сковородку, как обычно, шесть яиц.
Стучат.
– Я открою, – кричу я.
Я кладу деревянную панель, окрашенную моей новой краской в белый цвет, на стол и запихиваю кусок альберезского камня обратно в карман. Если я решу поделиться тем, что я сотворила с камнем, я заставлю их заплатить.
– У меня новости, – говорит Эудженио, краснея и улыбаясь.
– Какие?
В дверях с куском хлеба в одной руке и бокалом вина в другой появляется Мариотто.
– Яичница горит, – говорю я. – Чувствуешь запах?
– Santa Madre!
Мариотто бежит назад в кухню.
– У меня нос заложен, и свиных желудков не учуял!
– Ему бы не помешали несколько капель териака, – говорит Эудженио, когда Мариотто оказывается вне пределов слышимости.
Мясо гадюки и настойка опиума, приготовленные аптекарями для защиты от чумы.
– И сегодня хороший день, – говорю я, устав от ярости Мариотто.
– Я встретился с Рафаэлем, – сообщает Эудженио.
– И кто его только не встретил сегодня утром, – смеюсь я.
